Архив   Авторы  

Урод Муму, поэт Х** или маленькая Вика
Искусство

На ком остановит взор суровое жюри Букера-2000?

Как некогда выразился поэт П., наша национальная святыня: "Уж небо осенью дышало". Вследствие чего мы вот-вот, да и узнаем от компетентного жюри имена тех соискателей букеровского счастья, что войдут в так называемый шорт-лист, окруженные всеобщей заботой, вниманием, "теплом добра" и небольшим количеством зеленой валюты.

Вот отчего мы с радостью продолжаем знакомить читателей с новыми отдельными выдающимися произведениями, выдвинутыми на эту любопытную премию, окруженную мелкими мифами и локальными скандалами.

Прозаик Михаил Берг уже более двадцати лет "широко известен в узких кругах", сначала как автор самиздата, кочегар котельной и один из основателей разрешенного властями неформального объединения ленинградских литераторов "Клуб-81". Затем, когда большевики перелетели из света в тень, - как издатель журнала "Вестник новой литературы", обозреватель радио "Свобода", превосходный эссеист и сочинитель высокоинтеллектуальных романов.

В "Несчастной дуэли" объектом его художественного исследования стал тот самый поэт П., которого он "с лукавой прямолинейностью" обозначает как Х**, эпатажно добавляя, что "история жизни поэта оказывается историей фаллоса в русской литературе".

К счастью, не так страшен постмодернизм, как его малюют. На наш взгляд роман этот вовсе не о превращениях "инь" в "янь", а скорее об общественных нравах и частных темпераментах российских граждан вне зависимости от того, что одному из них бог дал умение возводить из строк и слов гениальные конструкции, а другой - просто дворянская свинья и похотливый павиан. Так что вопрос о кощунстве пусть обсуждают те, кому это интересно, а лично мы были очарованы крепостью и энергией текста, а также строго выверенной по литературным источникам неуемной фантазией эрудированного автора. Ведь у него поэт Х** вовсе не погиб на дуэли, а совсем наоборот - бретерствуя и ухлестывая за чужими женами, случайно укокошил до смерти барона Д., после чего дожил до глубокой старости, презираемый обществом, которое сочло его путь в литературе тупиковым, а некогда модные произведения начисто забыло. Образ поэта и его современников расплывается в пространстве и времени, но стилизовано все это безукоризненно и качественно, с массой псевдо- и просто исторических подробностей, создающих полную иллюзию достоверности рассказа, вложенного автором в уста некоего Павла Петровича Майкова-Тян-Шанского - путешественника, свидетеля и очевидца.

И все же это явно не "литература о литературе", сконструированная по известным канонам. Роман-рассказ парадоксальным образом провоцирует на мысли, не имеющие ровным счетом никакого отношения к его фабуле и кругу тем. Например, о том, что так называемая Октябрьская революция скорей всего была неизбежна, если всего за полвека до нее Духовный верх и Телесный низ существовали в совершенно разных измерениях, а лучшие люди "высшего света" были подвержены латентной дебильности, отчего веселые российские люмпены и раздули "мировой пожар".

Судя по авторскому предисловию к роману, Михаил Берг так не думает.

Однако его увлекательное, авантюрное повествование теперь живет самостоятельной жизнью, поэтому простому читателю (нам) все дозволено, особенно подобные политизированные мещанские мысли вместо предлагаемой "игры в бисер". Такие случаи в литературе уже бывали, такие книги в литературе остаются навсегда, независимо от того, отмечены они сиюминутным поощрением или нет. Михаил Берг намеревался "создать такую оптическую систему из линз, световых фильтров, контрастных стекол, дабы она - после наведения на фокус - позволила бы увидеть то, что иначе разглядеть просто невозможно". И, кажется, это ему удалось.

Типично постмодернистской затеей выглядит в первом приближении к нему и роман Анатолия Королева "Человек-язык".

Ну что в самом деле такое, граждане! Переписывать на новорусский лад скрипт знаменитого фильма Дэвида Линча "Человек-слон"? Искать аналоги и аналогии в окружающей нас мутной действительности? Вводить в ткань повествования на радость изощренному читателю сцены, описания, фразы и ситуации, тонко намекающие то на Достоевского, то на Тургенева, то на Лескова с его праведниками? Назвать главного героя - урода c патологически высунутым языком - святым для каждого бывшего советского человека именем Муму? И тут же вставить в текст изложение этого бессмертного произведения? Отстраниться от повествования, введя фигуру сочиняющего все это на полном ходу автора с его компьютерными заготовками-черновиками? Аукаться с Джойсом? Перебивать и без того дробное действие романа научными и псевдонаучными философскими и публицистическими вставками? Разве так можно, граждане?

- М-можно, - сказал дворник неожиданно. (И. Ильф, Е. Петров. "Двенадцать стульев").

Можно, если умеешь.

Умеешь ставить слова на одно-единственное нужное для них в тексте место. Блестяще владеешь всеми речевыми оттенками современного русского языка, начиная с интеллигентского арго и заканчивая густым матом. Используешь этот мат не для того, чтобы шокировать или ввести в соблазн литературных дамочек, дяденек, мальчиков и девочек, а по делу. Писательскому делу. Для точности описания персонажей, которые другого языка, кроме этого, не знают. Обладаешь странным писательским целомудрием, как та самая проститутка, которая после омерзительной сцены неудавшегося соблазнения несчастного Муму все же инстинктивно закрывает его безобразную плоть тряпкой "из адского атласа в турецких огурцах".

Короче говоря, хороший текст всегда выше литературного направления, по разряду которого числится тот или иной писатель. И в этом смысле сочинитель мерзостей Владимир Сорокин, например, ближе якобы кондовому реалисту Виктору Астафьеву, чем отдельным своим компатриотам. А писатель Анатолий Королев, хочет он этого или нет, доступными ему средствами продолжает традиции литературного русского гуманизма, который пока еще никто не отменил, как ни старался.

Королев ухитряется столь убедительно изложить совершенно неправдоподобную историю о том, как парочка современных идеалистов, принадлежащих к постсоветскому middle, а то и high классу, приняла участие в судьбе убогого инвалида, пожертвовав для этого собственным счастьем, что фраза "у нее в глазах стояли слезы" не вызывает желания немедленно закрыть книгу и выпить холодного пива, максима "наш жестоковыйный век требует нравственной одаренности всех" вовсе не кажется наивной, а описания утех нового русского по имени Варфоломей не вызывают рвотного рефлекса.

Потому что и у Михаила Берга, и у Анатолия Королева - проза, а не имитация ее. Не попытка что-нибудь впарить доверчивому читателю.

Что можно иллюстрировать примером Ольги Славниковой. Кажется, название ее первого и даже вошедшего в 1996 году в букеровский шорт-лист романа "Стрекоза, увеличенная до размеров собаки" сыграло с автором злую шутку. Прежнюю дебютантку ныне важно именуют "известным критиком и прозаиком", что, пожалуй, соответствует действительности: ее имя на слуху, она член жюри всяких литературных премий (включая букеровскую прошлого года), ведущие толстые журналы одновременно анонсируют ее грядущие тексты.

Ну, что касается критики, то здесь совершенно не наше собачье дело, как грубо выразились бы отдельные представители населения, а вот проза+ проза+ да+ проза жизни, так сказать+ Не скроем, проза Ольги Славниковой кажется нам столь близкой к пространству просвещенной графомании, что пора наконец отметить это в нашем скромном обзоре...

Хотя внешне сотня журнальных страниц чрезвычайно густого текста "Одного в зеркале" выглядит весьма солидно, почти как чаемый общественностью настоящий роман о современности. Да и закручено все, как надо. Бандиты, джипы, торговцы, бывшие кагэбэшники, разруха в домах и душах+ Стареющий неудачник, "непризнанный и лысый" Антонов, "кандидат упраздненных наук", специалист по "фрактальной геометрии" мучительно, как Гумберт Гумберт, влюбляется в маленькую Веру+ пардон, маленькую Вику.

Которая живет теперь не при Советах или "перестройке", а в условиях окончательно победившего дикого капитализма, служит в престижной фирме "младшим менеджером" и подстилкой для новорусского шефа-мошенника. Денег у нее полно, круг интересов убог и узок, счастья нет, любви тоже, словом, все, как у людей. Все, как в "прозе жизни", где Вика, естественно, погибает в автомобильной катастрофе, а подлец-шеф, естественно, выживает. (Или, вернее, как в телевизоре, который эту жизнь отражает, а такая проза, в свою очередь, отражает то, что показывают по телевизору). Финал, сами понимаете, размытый. Персонаж Антонов страстно желает, "чтобы автор оставил его наконец в покое, дал бы побыть одному", и автор, к нашему облегчению, это его законное желание наконец-то удовлетворяет, отпустив персонажа, а заодно и нас, читателей, с миром.

Оно бы все ничего, и не такое читывали, да уж больно поражают отдельные метафорические красивости и глупости романа, принадлежащего перу "известного критика и прозаика". Такие, например, как "кусок горбуши, похожей грубым мясом на размоченное (!) дерево", руки, в "потупленных (!) кольцах", или "целая Арктика из холодильников, морозильников и микроволновых (sic!) печей". В отличие от романтичного Дмитрия Липскерова, который поэтически именовал сперму "мрамором страсти", Славникова сурово классифицирует это же сексуальное вещество как "крахмал измены". А словесная каша из сцены взаимного соблазнения посткоммунистической Вики-Лолиты, когда "наконец Антонов, опутав жертву объяснениями и словно бы растянутой (?) ее немым, не слишком яростным сопротивлением одеждой, в каком-то трансе совершил безумие - и ветхая тахта смешно повякивала под ними, как будто игрушечный медвежонок (!)", отчего-то живо напомнила нам отдельные половые пассажи из романа советского классика Юрия Бондарева "Игра".

Впечатляют и глубокие философические мысли автора, выстраданные скорей всего при раннем чтении набоковского "Приглашения на казнь". Когда "наконец-то Антонову (а отнюдь не Цинцинату Ц. - С. В.) мир явился таким, каким его наблюдают души, отделенные посредством смерти от физического тела..."

Просим, конечно же, прощения, однако нам почему-то чудится, будто "Один в зеркале" все же не роман, обладающий собственной авторской реальностью, а всего лишь набор реалий и отработанных литературой конструкций, к тому же требующий беспощадной стилистической редактуры, каковой всегда славился старый "Новый мир". Или - неплохой "сюжет для небольшого рассказа". Страниц эдак на десять. Хотя, говорят, рассказы писать еще труднее, чем романы. Да и Ольге Славниковой придется тогда переквалифицироваться из эпигонов Набокова (Битова) в фанаты Ивана Бунина с его "легким дыханием".

Но это уже ее заботы. А наше дело, дорогой читатель, угадать с трех раз, на ком все же остановит свой просвещенный взор суровое жюри. Неужели на +?

Сергей Васильев
Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера