Анатолий Брусиловский - успешный книжный график, с 50-х годов иллюстрировавший только "крутых" иностранцев вроде Сэлинджера или Варгаса Льосы. Художник-постановщик "Мосфильма" и автор первого клипа Аллы Пугачевой. Внук одесского фабриканта, сын удачливого писателя и племянник лауреата Сталинской премии поэта Семена Кирсанова. Столичный светский лев, водивший знакомство со звездами эстрады и кино, а также западными дипломатами и журналистами, работавшими в Москве.

Можно и по-другому.

Анатолий Брусиловский - нонконформист, не участвовавший ни в одной официальной советской выставке. Автор странных коллажей, соединяющих сюрреализм с поп-артом (впрочем, заведующий отделом новейших течений Русского музея Александр Боровский называет их "низовым соц-артом"), и композиций из бытовых предметов и мусора - ассамбляжей, один из которых сегодня висит в Третьяковке. Невольный изобретатель боди-арта: в 1969 году для "русского" фоторепортажа итальянского журнала L'Espresso он расписал цветами и бабочками красавицу-манекенщицу. Иллюстратор стихов Генриха Сапгира в скандально знаменитом самиздатском литературном альманахе "Метрополь". Друг Кабакова, Янкилевского и прочих сегодняшних классиков. Человек, создавший из собственной мастерской "тотальную инсталляцию" (как выразился бы тот же Кабаков) в антикварном духе и устраивавший в ней под видом дружеских вечеринок бесконечные перформансы (в сущности, это был первый русский арт-клуб).

Можно и так.

Анатолий Брусиловский - начинающий писатель, в 1999 году на свой страх и риск издавший сборник литературных портретов своих коллег "Время художников" и в 2001-м, уже по заказу петербургско-московского издательства "Летний сад", переработавший его в роскошно изданную книгу "Студия".

В "Студии" уже знакомые по "Времени художников" лирические главы-"персоналии", посвященные Юло Соостеру, Юрию Соболеву, Анатолию Звереву, Илье Кабакову и прочим легендарным арт-личностям, дополнены главами, которые сначала кажутся занудливо-чужеродными. Это некие выписки из заведенной Брусиловским гостевой книги, которая фиксировала всех посетителей мастерской-"студии", оставлявших в ней свои автографы, рисунки, стихи и послания хозяину. Этакая "Чукоккала" нашего времени. И Брусиловский без разбору вываливает весь этот графический хлам на читателя. Например, "Эрик Булатов нарисовал и написал рядом: "...рисунок плохой, но от души!", затем - финские хоккеисты: "the finnish national hockey team thank you very much for the exellent hospitality...(финская хоккейная сборная благодарит вас за изумительное гостеприимство. - "Итоги")", а далее по-фински".

Но дело в том, что "Книга Почетных Гостей", соединившая под одной обложкой Булатова с финскими хоккеистами, а Кабакова с Пугачевой, - это не только документ эпохи, но и произведение-концепт художника Брусиловского. Такое же, как его мастерская. Недаром этот рукописный фолиант оценен сегодня в сорок тысяч долларов. (Так, правда, считает сам Анатолий Рафаилович, а то, что он говорит, нужно делить на два. Впрочем, и двадцать тысяч - тоже деньги немалые.)

И мастерская, и "Книга" - это еще и свидетельства того, что советские времена не были столь уж безнадежно мрачны. Одна из глав сочинения Брусиловского вполне справедливо называется "Это чудное, застойное время!". Позволялось многое и многим. Как и почему - об этом разговор с художником и литератором Анатолием Брусиловским, персонажем колоритным и странным.

- Начнем все-таки с книжки. Мемуарами ее назвать трудно. Что это такое вообще?

- В моей книге, как вы, может быть, заметили, кулинарным рецептам придается особое значение. Ведь гедонизм - это определенная философия жизни, уходящая корнями в Древнюю Грецию. Поэтому "Студию" можно описать в гастрономических терминах. Она - как хороший шашлык. Старые переделанные куски-"персоналии" из "Времени художников", то есть маринованное мясо, перемежаются с новыми, легкими групповыми зарисовками, то есть луком, помидорами и так далее. И все это надевается на "шпажку" - мою гостевую книгу. Но это действительно менее всего мемуары: "шампур" - студия, жизнь студии как живого существа. Это роман о студии, а не художнике. Впрочем, художник-то - я, но я остаюсь невидимым и присутствую только опосредованно - интонацией, субъективным видением событий.

- А в чем уникальность этих ваших мастерской и гостевой книги, если вокруг них выстраивается целое произведение?

- Идея завести гостевую книгу была неким озарением. Я придумал ее, как только получил первую студию, еще до появления посетителей, и сразу же - вот такой толстой. Эта книга - продукт застойного времени, отдушина в нем. Можно было выпасть из него в атмосферу моей мастерской, превращенной мною в пещеру Аладдина, оазис. Я ведь никакой не собиратель, не буржуа. Я делал декор, в котором люди в страшное советское время оттаивали. Все, что вы видите вокруг, - это декорации моей жизни. Я легко расстаюсь с вещами, я всегда ел с моими друзьями из коллекционного фарфора, который часто бился. У меня есть целая урна с разбитыми венецианскими бокалами и фарфором Гарднера.

- Откуда все взялось?

- Несмотря на то, что дом моего деда и до революции, и после был очень богатым, семейных вещей в мастерской нет. Я приехал в Москву с фибровым чемоданчиком со сменой белья. Создавая декор студии, я следовал детским воспоминаниям: все эти предметы в стиле "ар деко" и "ар нуво" были реальной обстановкой дедушкиного дома. Я еще застал эту обстановку, но в огромную восьмикомнатную квартиру уже подселили каких-то пролетариев. Родители и дедушка остались в двух больших комнатах, забитых замечательными вещами, которые тогда еще не были антиквариатом, а были чем-то сверхмодным. И потом я стал похожее искать в Москве.

- Можно ли назвать ваши интерьеры произведением художника Брусиловского?

- Конечно. Все, кто приходил в студию, ахали, и это было мне как сладкий сироп. Не оттого, что я грел свое самолюбие, а оттого, что "работало". Студия "работала". Я устраивал костюмированные балы - античные, цыганские. Это был чистый хеппенинг, рассчитанный на то, чтобы забыть, что за стенами дома лежит грязная мрачная Москва с тусклыми фонарями, с КГБ, с черными "Волгами" и вертухаями. Это можно назвать эскапизмом, но это было не бегство в маленькую раковину, а сознательный перформанс.

- Кстати, почему в книге нет изображения мастерской?

- Хотелось добиться исчезновения своего "я". Кроме того, я не хотел показывать свою замечательную реальную студию. Пусть читатель воссоздаст ее как некий парадиз, домыслит и дофантазирует.

- Как же в мастерской уживались Алла Пугачева и Илья Кабаков?

- Они и не уживались. У меня были разные круги общения, и я их не сталкивал, а тщательно тасовал. Много лет я как художник-постановщик сотрудничал с "Мосфильмом", потому попал в мир попсово-эстрадный и киношный. Режиссер, с которым я сделал кучу фильмов, одно время был мужем Пугачевой, он меня с ней и познакомил. Еще был круг журналистский, в основном немцы и американцы. Они любили снимать у меня в мастерской телерепортажи о "другой" России, недодавленной большевиками. Для них я набирал полуандерграундную публику. Если иностранцам не хотелось скандала, приглашал более "чистых", вроде Ахмадулиной или Мессерера. Еще был кружок моих ближайших коллег-художников вроде Штейнберга, Кабакова, Янкилевского.

- А как власти реагировали на жизнь студии?

- Вообще все началось с того, что я устроил прием для иностранцев. Во двор понаехали машины с флажками и дипномерами. Через пять минут - стук в дверь. Стоят трое милиционеров: "Что здесь происходит?" Я тут же иду в атаку: "У нас мероприятие, товарищ майор. Учтите, если пропадет хоть винтик - вы будете отвечать. Выставите там наряды. И имейте в виду: у нас будет долго, несколько часов. Как, кстати, ваша фамилия?" Он совершенно обалдел. Наверно, пошел куда-то звонить. Пока суд да дело, все разъехались.

Вообще выкручиваться было просто. Например, мне звонят "оттуда" и спрашивают: "Вы приглашены сегодня в американское посольство - что собираетесь делать?" Я наивно отвечаю: "Было бы невежливо не пойти, так?" Молчание. "Минуточку, вы мне запрещаете? Запретите официально - я американцам бумагу покажу". Они приходят в ярость, но ответить не могут. Я же не призывал к бунту, не сообщал сверхсекретных данных, не имел допусков к информации, на госслужбе ни дня за всю жизнь не работал. Меня нельзя было вызвать ни в местком, ни в профком, неоткуда уволить.

- А ваше искусство нельзя было интерпретировать как антисоветчину?

- Власть, готовя репрессивные акции, рассчитывала на испуг, растерянность, неинформированность "советских людей". Нас - меня и моих друзей художников - несколько раз после больших выставок за границей вызывали в Минкульт "для беседы". Мы готовились, распределяли роли. Я был "по прессе", поскольку владел языками и через знакомых дипломатов получал вырезки из газет о нас. Вот подлинный разговор в министерстве, случившийся после нашей выставки в Италии в 1965 году. Министр сразу начал: "Как на эти выставки попадают ваши работы? Что за антисоветские акции вы себе позволяете?" Я говорю: "Мы - художники, у нас есть мастерские, за которые мы платим. Эти мастерские открыты. Я не могу проверять паспорта у всех приходящих ко мне: я не знаю, кто этот человек - американец или эстонец". Министр: "Вас использовала западная разведка, о вас писали статьи, подрывающие интересы Советского Союза". Я: "Какие статьи?! Назовите". А у меня в ногах стоит портфель с вырезками из газет и их переводами на русский язык, я достаю переводы и начинаю читать. "Нас хвалят, это же все во славу советского искусства", - говорю. "Покажите", - говорит министр. Тут уже я: "Минуточку, товарищ министр. У вас же наверняка все это есть. Почему я, частное лицо, должен информировать вас, министра великой страны?" И тут он проговаривается: "Нет, у нас нет возможности просматривать всю западную прессу". И дальше - это исторический факт! - мне говорят: "Товарищ Брусиловский, а не могли бы вы в дальнейшем поставлять нам западную печатную продукцию о советских художниках и переводить ее?" Потом встает один из "серых кардиналов", сидевших за отдельным столом, и жестким тоном говорит: "Вы сказали, что у вас открытая мастерская. Это значит, что вы и меня примете?" Я отвечаю: "Конечно, я ведь работаю для народа. Я очень хочу, чтобы компетентные люди посмотрели мои работы. Если они не являются антисоветскими, я готов показать их публично. Я хочу выставки в Москве, а не в Италии". Полная растерянность: "До свидания, спасибо". Естественно, никто в мастерскую не пришел. Я был демагогом, действуя точно по их схеме.