Человек, запустивший процесс
/ Главная тема

Утром 26 декабря 1991 года по длинному коридору Большого Кремлевского дворца шел бывший президент и Главнокомандующий Вооруженными силами Союза ССР, а ныне - вполне рядовой гражданин уже независимой России Михаил Сергеевич Горбачев. Накануне ему пришлось пережить едва ли не самый трудный день в жизни: он сдавал дела новому владельцу Кремля Борису Ельцину и вел с ним многочасовые переговоры об условиях сдачи, затем записывал телевизионное обращение к стране, где объявлял о своей отставке, а потом вечером давал первое интервью в качестве пенсионера.

Утром он снова приехал в Кремль - то ли забрать оставшиеся вещи, то ли просто по многолетней привычке - и теперь в сопровождении единственного охранника шел к своему кабинету. Трое журналистов, среди которых был и один из авторов этой статьи, столкнулись с Горбачевым в том месте, где коридор чуть расширялся, образуя маленькую гардеробную с обычными крюками для пальто на деревянных панелях. Признаться, мы менее всего рассчитывали увидеть его в Кремле.

Накануне как раз интервьюировали теперь уже бывшего президента, а сегодня пришли "к новой власти", чтобы побеседовать с новыми кремлевскими обитателями об их планах и первоочередных делах. И Михаил Сергеевич это прекрасно понял. Мы почувствовали себя неловко, словно предали его вслед за всеми его многочисленными холуями и "товарищами".

Впрочем, неловкость быстро исчезла. Таким, как в тот день, Горбачева мы не видали давно, пожалуй, с начала перестройки. Куда подевался согнутый ударами судьбы усталый человек с потухшими глазами. Михаил Сергеевич был в ударе: шутил, говорил комплименты нашей коллеге, а в какой-то момент, как видно, почувствовав, что она все еще слегка растеряна, крепко ее обнял, словно успокаивая: "Все будет хорошо!" Он не играл, не делал хорошую мину. Он действительно стряхнул с себя все кошмары уходящего года: кровь Вильнюса и Риги, едва не дошедшее до кровопролития противостояние накануне мартовского референдума, унижения июньского пленума ЦК КПСС, где он было сложил с себя полномочия генсека, ужас заточения в Форосе в дни августовского путча и безобразие пира победителей, состоявшегося без него, заведомую обреченность переговоров с лидерами республик о Союзном договоре и беспомощность перед беловежской сходкой, где был окончательно похоронен и договор, и сам Союз вместе с президентом.

Он не знал, перебрасываясь с нами ни к чему не обязывающими репликами, что через несколько минут его ожидает еще один удар, когда он обнаружит, что его вещи уже грудой свалили в приемной, а кабинет занят новым хозяином. Впрочем, это был сущий пустяк по сравнению с главным ударом: отец перестройки остался на перевернутой странице новейшей истории.

Два цвета Горби

История когда-нибудь расставит все по местам. Но пока даже бывшие соратники Горбачева не могут найти ответа на простые вопросы. Кем он был? Великим реформатором, задумавшим изменить систему, или выдающимся партийным функционером, рассчитывавшим вдохнуть новую жизнь в отмирающие бюрократические структуры КПСС? Могильщиком имперского социализма или неосторожным ремонтником, взявшимся за починку здания и задавленным при падении прогнившего фасада? Мудрым кормчим или очумевшим рулевым, не сознающим, что штурвал уже никак не связан с рулем и корабль несется по воле волн?

Когда лет 15 назад Михаил Горбачев впервые произнес ставшие знаменитыми слова: "Процесс пошел!", этот обрубок фразы каждый толковал по-своему. Всех занимал вопрос "Куда?". Ответа нет до сих пор. Но сегодня, когда экс-президенту СССР, ставшему пенсионером, кажется, целую вечность назад, исполняется 70 лет, уместно по крайней мере напомнить, откуда этот процесс унес, увел страну и нас.

Самое время вспомнить, чем мы обязаны Михаилу Горбачеву. Гласностью, завершившейся в конце концов принятием закона о свободе печати. Демократизацией, приведшей в итоге к отмене 6-й статьи Конституции о монополии КПСС и появлению института свободных выборов. Началом кооперативного движения и падением железного занавеса. А еще были вывод войск из Афганистана, возвращение Сахарова из Горького, окончательное разоблачение режима Ленина-Сталина, освобождение Восточной Европы, конец холодной войны, объединение Германии, участие в "большой семерке", конец ракетного противостояния в Европе, замирение с Китаем, вступление СССР в МВФ... Советский Союз в глазах Запада перестал выглядеть империей зла, а его руководитель как равный размышлял о судьбах мира с западными правителями. Он даже внешне выглядел вполне по-западному.

Страна, которой руководил Горбачев, очнулась от спячки и пробовала на зуб, казалось бы, навсегда забытые, а точнее - неведомые прежде свободы митингов и собраний (на площадях - сотни тысяч!). Исчезли "выездные" райкомовские комиссии. За доллары в бумажнике уже не сажают и не расстреливают. Цензура еще не исчезла, но хватка ее становится все слабее и слабее: с "полок" снимаются запрещенные некогда фильмы, а толстые журналы и партийные издательства печатают Солженицына, Зиновьева, Авторханова и несметное множество других "антисоветчиков". За три-четыре года страна вспомнила все, чего была лишена на протяжении почти семидесяти лет, в том числе и свою новейшую историю почти в полном объеме - от ужасов продразверстки и "красного террора" до Новочеркасска и истребления инакомыслящих.

Но от тех же лет осталось воспоминание о другом Горбачеве, казалось бы, совсем не совместимом с первым. Был ведь и Горбачев мечущийся, обидчивый, подозрительный. А что хуже всего - нерешительный. Горбачев, пытающийся уговорить всех и себя в первую очередь, что все беды и незадачи перестройки, пробуксовка реформ происходят из-за того, что нам все время "что-то подбрасывают". Разрешив кооперацию, он же приходит в ужас от того, что Артем Тарасов заплатил аж 90 тысяч рублей партийных взносов, и инициирует прорву ограничительных законов, загоняющих коммерцию в тень. Думал об экономических реформах и сам же нанес удар по бюджету антиалкогольной кампанией, сделавшей его к тому же всеобщим посмешищем. Дал "добро" на разработку программы Григория Явлинского "500 дней" и сам же, испугавшись ее радикализма, предложил объединить радикальные новации с предложениями о постепенных преобразованиях, пропагандировавшихся премьером Николаем Рыжковым.

Спустя почти два года после того, как стал генсеком, освободил из ссылки Сахарова. И потом своим пренебрежительным, замешанным на обиде (ну как же, кто, как не Горбачев, вернул академика из Горького, а тот все время выступает против его политики, а если и поддерживает, то, видите ли, "условно") отношением к диссиденту-депутату отталкивал демократов. А печально знаменитый "окрик" стал едва ли не символом горбачевской измены делу свободы. Всем памятна картина съезда народных депутатов: Сахаров на трибуне, зал, "агрессивно-послушное большинство", освистывает и захлопывает, а Горбачев пытается усадить оратора на место...

Горбачев, не понимающий, как усмирить дикую энергию националистических движений. Он не был готов к межнациональным конфликтам, а потому не мог предложить иных рецептов, кроме старого средства "спустить все на тормозах". Карабах, Сумгаит, Баку, Таджикистан - он создает все новые комиссии для расследования этих трагедий и тем ограничивается.

Гамма чувств

И в обеих своих ипостасях, с шараханьем между реформаторством и ретроградством, с шагом вперед и двумя назад он все равно был человеком, словно пришедшим из другого мира, а не из провинциального Ставрополья. После старых, измученных болезнями генсеков, невежественных вождей "из крестьян" перед страной и миром появился человек, который на фоне остальных тамошних старцев выглядел, несмотря на раннюю лысину, едва ли не мальчишкой. Да еще с университетским образованием, обуреваемый идеями и желающий что-то изменить. Общество, привыкшее к полуподпольным, полудиссидентским разговорам на кухне, с удивлением обнаруживало, что Горбачев, в 49 лет ставший членом Политбюро, которого мы считали либо выдающимся карьеристом, либо толковым мужиком, не тронутым маразмом, часами говорит без бумажки и, как мы, считает, что так дальше жить нельзя. Он объезжает всю страну, говорит с людьми, нарушая все каноны советского протокола и запреты службы безопасности, не скрывает своей любви к жене, которая почти всегда ездит вместе с ним.

Этого было вполне достаточно, чтобы влюбить в себя почти всю страну, отвыкшую от нормальной жизни, привыкшую бояться и презирать власть. Он дал людям надежду и волю.

Тому, что едва ли не всенародное обожание сменилось столь же единодушной неприязнью, есть много причин. Ну ясно же теперь, что Горбачев вовсе не хотел привести СССР к победе "капиталистического" труда! Да и о социал-демократии, что бы сегодня ни говорилось, он не помышлял. Пожалуй, он думал о Дубчеке, о том социализме, какой не довелось построить в Чехословакии. Скорее всего, в процессе реформ, политических и экономических, он в какой-то момент с ужасом понял, что система нереформируема и скрещивание советской управленческой машины с элементами демократии невозможно из-за сопротивления старых, но все еще мощных партструктур, из-за слабости и пассивности общества. Из-за того, что практика неумолимо доказывала - социализм "с человеческим лицом" невозможен, и его старый университетский товарищ Зденек Млынарж ошибался - реальный социализм бывает только с тоталитарной мордой ГУЛАГа и тотальным же дефицитом. Из-за того, что единственный его политический конкурент, им же самим и созданный, Борис Ельцин все это понял и, решительно отказавшись от старых догматов, не побоялся порвать с партаппаратом и опереться на "улицу".

Горбачев хотел лишь приоткрыть шлюзы и первоначально пытался контролировать демократизацию и дозировать гласность. И временами он вел себя как типичный провинциальный партийный босс хрущевско-брежневских времен. Так было после чернобыльской катастрофы, когда власть следовала принципу: "если ничего никому не говорить, никто и не узнает". И когда он грозился уволить редактора "Аргументов и фактов", осмелившегося напечатать не очень лестный для Горбачева политический рейтинг. И когда устроил разнос "Московским новостям", опубликовавшим некролог "антисоветчику" Виктору Некрасову. Однако справляться с давлением внутри общества становилось все сложнее. Плотину прорвало.

Процесс, который "пошел", был сродни неуправляемой цепной реакции. И постепенно все то, за что народ полюбил Горбачева, стало вызывать только раздражение: остановиться не умеет, говорит, как заезженная пластинка, и жену зачем-то за собой таскает, и от жизни отстал, и окружил себя посредственностями типа Янаева. От него хотели четкой позиции и реального движения в ту или иную сторону. А он предлагал все новые и новые компромиссы, не допустимые в революционную эпоху. Он пытался казаться центристом, маскируя тем самым свой страх и нерешительность. В итоге номенклатура его возненавидела, а демократы от него отвернулись. Первые считали его предателем корпоративных интересов. Вторые корили его за отказ от программы "500 дней", презирали за то, что верит запугиваниям КГБ, и наконец не могли простить ему крови Тбилиси, Баку и танков в Прибалтике.

Ремейк

Парадоксально, но все претензии, предъявлявшиеся Горбачеву - уклонение от принятия принципиальных решений, которые требуют от лидера политической воли, стремление говорить каждому собеседнику то, что тот от президента желает услышать, и публичная демагогия, - уже сегодня предъявляются второму российскому президенту. Те "горбачевизмы", сделавшие Михаила Сергеевича заложником управленческого аппарата и постепенно превратившие его из демократа в консерватора, можно обнаружить и во Владимире Путине.

Запуская реформы, Михаил Горбачев исходил из того, что партийно-советская управленческая система в принципе вполне пригодна для построения светлого будущего, ее лишь следует слегка подремонтировать, сделать более гибкой, придать "человечности". Горбачев до самого последнего момента отказывался смириться с мыслью, что советская государственная машина в принципе порочна, что ее не исправит никакой капитальный ремонт, не говоря уже о косметическом. Он так и не признал, что главным его оппонентом, тормозившим реформы, на борьбу с которым уходило столько сил и средств (борьба всякий раз заканчивалась очередным консенсусом), была не интеллигенция, вышедшая на улицы Москвы, и не возбудившиеся по всей стране националисты, и тем более не Борис Ельцин. Его оппонентом всегда был номенклатурный аппарат, видевший в любом начинании генсека угрозу своему существованию - гарантированным пайкам и спецсанаториям.

Жесткая вертикаль тоталитарного режима не предполагала обратной связи, поскольку сам факт обсуждения, а тем более оспаривания отданного приказа подрывал ее основы. А главное, советская политическая система совершенно не допускала внутренней конкуренции. Пригодная для управления обществом тотального единомыслия, она стала разваливаться, едва Горбачев попытался привить ей отдельные элементы демократии.

Нынешняя российская власть стремится не столько продолжить начатые при Ельцине административные реформы, которые как раз и предполагали полный слом советской государственной машины и создание нового, более сложного управленческого механизма, сколько восстановить разрушенное в минувшее десятилетие. Не имея, подобно Горбачеву, четкого плана действий и располагая весьма смутным представлением о конечной цели своих преобразований, Путин инстинктивно обращается к тем моделям управления и организации государства, которые ему понятны, потому что он знаком с ними с младых ногтей. И все чаще создается ощущение, что Владимиру Владимировичу "властная вертикаль" представляется именно конструкцией, построенной по образу и подобию жесткой вертикали КПСС. К возрождению ее уже созданы основные предпосылки - практически уничтожена внутренняя конкуренция в политической сфере. То, что представляется консолидацией общества, является на самом деле фактическим отказом наличных политических сил от демократической борьбы за власть и переходом к кулуарным интригам, к борьбе за "доступ к уху".

Однако подобная система плохо сочетается с теми элементами гражданского общества, которые начали появляться уже в горбачевскую эпоху и продолжали развиваться в ельцинскую. За минувшее десятилетие в среде чиновников исчез страх перед начальством. Угрозой "Партбилет на стол положишь!" ныне аппарат не проймешь. Потому номенклатура, с готовностью приобретая все новые командные права, наотрез отказывается признавать необходимость армейской дисциплины. Причем распространяется это не только на гражданские структуры, но и на правоохранительные и силовые. Достаточно упомянуть недавнюю историю отставки Евгения Наздратенко, когда обнаружилась полная неэффективность и бессилие государственного механизма со всеми его ФСБ и прокуратурами и президент Путин был вынужден лично звонить во Владивосток и даже не угрожать - торговаться с приморским губернатором.

Частные уроки

Оказавшись на покое, Горбачев делал, в общем, то, что хотел. Ездил по миру, читал лекции, писал колонки в зарубежных газетах, участвовал в многочисленных ток-шоу в Европе и Америке, выступал на симпозиумах и конференциях, появился даже на сцене театра "Аристон" в Сан-Ремо на знаменитом песенном фестивале, снимался в рекламе. Зачем-то даже пошел в 96-м на президентские выборы, правда, не набрал и одного процента голосов. Говорит Михаил Сергеевич по-прежнему охотно, много и все так же ни о чем. Организовал свою социал-демократическую партию. В трагические дни болезни Раисы Максимовны в немецком Мюнстере привел в умиление всю страну: Россия наконец поверила в его любовь к жене и раскаялась в своем прежнем злобствовании по адресу "первой семьи". Но не простила его самого.

Когда-нибудь современники, а может уже их потомки, смогут взглянуть на Горбачева более отстраненно. Говорят, Никита Хрущев, доживавший последние годы в почетном заключении на правительственной даче, чрезвычайно этим гордился. Не тем, что в заключении, а тем, что жив. По его мнению, ему удалось изменить партийную систему. Хрущеву действительно удалось сделать ее менее кровожадной. Горбачев же, не желая того, ее разрушил.

В отличие от Никиты Сергеевича Горбачев не просто жив - он свободен. Ему никто не мешает ездить по стране и миру, участвовать в политической жизни России, даже баллотироваться в президенты. Он снова вхож в Кремль - с уходом Бориса Ельцина власть готова время от времени выслушивать его советы.