Бог и секс
/ Искусство

Роман открывает переводную серию Revolution N9, посвященную бурным шестидесятым. Прозаик Коэн (музыкантом он стал в 34 года, уже будучи автором двух романов и стихотворных сборников) похож сразу на всех тамошних шестидесятников и вместе с тем ни на кого. Героиня романа - индейская святая - чем-то отдаленно напоминает героя Кена Кизи ("Над кукушкиным гнездом"). Сюрреалистическая манера изображения с креном в физиологию - Уильяма Берроуза, культ плоти - Генри Миллера и Чарлза Буковски.

В романе Коэна есть и любовный треугольник, и интимные сцены, но все это приобретает особый оттенок в свете истории Индейской Девы - католической святой из племени ирокезов по имени Катрин Текаквита. Искусство Коэна - это искусство совмещать несовместимое. Поэтому религиозность, которой пропитано повествование, способна проникать в кровь так же легко, как и любовное томление. Коэновская религиозность вполне серьезна и даже аранжирована чудесами, правда, с психоделическим привкусом. Катрин Текаквита опрокинула бокал вина - и "замерла от стыда, глядя на пятно в форме китаЙ Теперь оно затопило всю скатерть. Разговор резко умолк, когда стала пурпурной серебряная ваза, и розовые цветы в ней тоже не устояли перед пурпуром. Красивая дама закричала от боли, когда стала пурпурной ее прекрасная рука". Вслед за этой сценой следуют авторские рассуждения об апокалипсисе - с подробным экскурсом в этимологию слова. Они дают веский повод задуматься о внутреннем родстве Коэна и Джойса: последний, как известно, утверждал, что человечество в XX веке вступило в эпоху несостоявшегося апокалипсиса. Стало быть, не зря кто-то из рецензентов Boston Sunday Herald обмолвился: модный стилист Джеймс Джойс не умер, "он живет в Монреале под именем Коэн и смотрит на мир взглядом Генри Миллера".

Но в книге живет и другой Коэн - чувственный и погруженный в радости плоти. Бог и секс - альфа и омега его литературного космоса. Он уверен: если Бог упущен из секса, секс становится порнографией, если секс упущен из Бога, Бог становится ханжеством и фарисейством. Его перо совершает постоянный дрейф между двумя стихиями. Этот метод может показаться эстетским шараханьем и отвратить от книги как излишне благочестивого читателя, так и апологета сексуальной революции. Но здесь же скрыт и новый поворот индейской темы. Оказывается, индейцы задолго до старика Фрейда объясняли болезни неудовлетворенными желаниями. Только понимали они эти желания архаично и предметно - как тягу к конкретным вещам. "Перед больным возводили гору из горшков, мехов, трубок, вампумов, рыболовных крючков, оружия, "в надежде, что в их множестве desideratum (искомое, желаемое (лат.). - "Итоги") получит удовлетворение". Больному снилось спасительное лекарство - и ему никогда не отказывали, выполняя любые прихоти и самые постыдные, на взгляд благочестивого европейца, желания. И вот герой Коэна, желая освободиться от внутреннего цензора, засланного в самые недра его души проклятой современностью, восклицает: "О небо, пусть я буду больным индейцем". Книга Коэна еще и прекрасное лекарство от расовых предрассудков. Неслучайно автор оговаривается: "Я хотел, чтобы Пятая авеню помнила свои индейские тропы".