Архив   Авторы  

Хроника объявленной смерти
Искусство

Борис Акунин больше не будет писать о сыщике Фандорине: один из самых знаменитых персонажей последних лет уходит из издательского бизнеса

К концу литературного пути Эраста Петровича Фандорина Борис Акунин подвез своего героя с шиком: на "Алмазной колеснице", в которую запряг буддийскую ученость, японскую историю и, разумеется, добротный детективный сюжет.

В книжке "Алмазная колесница", заявленной как последний роман из жизни Эраста Фандорина, обычная топика акунинских романов предъявлена читателю в самом что ни на есть концентрированном виде. Действие первого, довольно худосочного тома "Ловец стрекоз" происходит в разгар русско-японской войны, действие второго - увесистого "Между строк" - за 27 лет до этого, во времена, когда Эраст Фандорин служил вице-консулом в Иокогаме. Года полтора назад скрывающийся за псевдонимом Акунин японист Григорий Чхартишвили сетовал корреспонденту "Итогов": "Японский язык забываю, это жалко". Новый роман написан, естественно, по-русски, но восточный антураж его сгущен чрезвычайно. Каждую главу автор заканчивает отменным японским хокку. А сюжетная загадка по ходу действия приобретает чуть ли не диккенсовский размах - японский шпион-ниндзя из первого тома обернулся на последних страницах второго сыном главного героя.

Согласно хронологии фандоринской жизни этот роман должен был появиться несколько лет назад (Фандорин здесь красивый, двадцатидвухлетний). Но тогда издатель Захаров усомнился, что перенасыщенный японскими кунштюками текст привлечет читателя. За то время, пока Фандорин седел, его автор завершил перерождение из рядового бойца детективного фронта в доходный брэнд. Страна между тем пережила лаконичный, но бурный период японофилии. Неудивительно, что за первый уикенд "Алмазной колесницы" было раскуплено аж 200 тысяч экземпляров.

И все же автор проекта Григорий Чхартишвили решил серию завершить. Или в крайнем случае отправить "Бориса Акунина, автора Фандорина" в длительный отпуск (прибавляя, впрочем, что отпуск может оказаться "декретным"). Не так давно Акунин "разделался" (на этот раз сюжетно) и с героиней других своих романов - монашкой Пелагией. На счету этого плодовитого автора остались еще парадоксальные игры в классику ("Чайка", "Гамлет") и приключения современного потомка Эраста Петровича - Николаса Фандорина (вышло две книжки). Но среди всех этих начинаний именно серия о Фандорине - самая рейтинговая.

И не только потому, что первая. Молодой, подающий надежды криминалист Эраст Фандорин "вышел в люди" одновременно с Борисом Акуниным, в 1998 году. Именно тогда появилась книжка "Азазель", с задней обложки которой смотрел неизвестный доселе автор в котелке и при пенсне. Чхартишвили изначально задумал фандоринскую серию именно как литературный проект, в котором роль первой скрипки принадлежит герою, в то время как автор является лишь частью брэнда. Его образ не выписан, он лишь служит человеческим основанием всей затеи, помогая реальному Чхартишвили от этих романов отмежеваться.

Чхартишвили под маской Акунина не эпатирует и не развлекает публику, наподобие других людей-проектов. Он не делает скандальных заявлений, как Эдуард Лимонов, не кричит кикиморой, как Дмитрий Александрович Пригов, не щеголяет шокирующей поэтикой, как Вера Павлова. Напротив, Чхартишвили весьма стойко держит дистанцию по отношению к своему литературному двойнику. Свою прозу он рекомендует скромно. Так, корреспонденту "Итогов" признался: "У меня нет легко узнаваемого стиля. Я различаю свои книжки по тому, на сколько процентов мне удалось выполнить задуманное. На 100 процентов не получилось ни разу и, наверное, никогда не получится".

Почему же публика принялась бросать в воздух чепчики? Среди детективного многоцветья 90-х Акунин стал первым, кто рискнул собрать воедино экспрессию криминального романа, традицию "благородного" детектива, постмодернистский "аллюзионизм" и ставшую к тому времени популярной реконструкцию истории. Его романы можно разбирать, как будто это и не книжки вовсе, а конструктор "Лего". В них нашли применение лучшие достижения как авторов "чистого" детектива (от По и Дойла до Агаты Кристи), так и смежных жанров (от Крестовского до Флеминга). С одной стороны, Акунин наглядно показывает, насколько разнообразен выбранный им жанр: "Турецкий гамбит" - детектив шпионский, "Левиафан" - герметичный, "Азазель" - конспирологический и т. д. С другой стороны, автор ловко управляется с традицией в рамках каждого конкретного текста. Так, всех его злодеев (по-японски "акунинов") считать архетипичными: в "Декораторе" разыскивают Джека-потрошителя, в "Любовнице смерти" действует "брат-близнец" Председателя из стивенсоновских "Приключений принца Флоризеля".

В общем, Акунин имеет полное право претендовать на собственное выражение лица: он привил жанру толику интеллектуализма, а главное - позволил повествователю изъясняться сносным русским языком. Поклонники автора говорили, что уже за одно это Акунину-Чхартишвили можно ставить памятник. "Я обращаюсь к некоему воображаемому читателю, очень похожему на меня самого, - признается Чхартишвили. - Но это не монолог - какой смысл переводить килограммы бумаги, адресуя письма самому себе? Мой воображаемый читатель - мне ровня, его интересы и жизненные установки совпадают с моими, его занимают те же головоломные проблемы, что и меня".

Недоброжелатели со своей стороны ехидно замечали, что это на безрыбье и Акунин - литература. Сторонние наблюдатели сходились на том, что он интересен лишь в пределах "своей литературной ниши". Наконец, именно Акунин дал повод говорить об окончательной смене литературных вех, благодаря которой современный литератор видит своей конечной целью не место в сонме классиков, а признание толпы, подтвержденное выгодным издательским контрактом. Впрочем, сам Акунин настаивает на приоритете не денег, а собственного интереса, и нет причин ему не верить: "Деньги для меня на нынешнем этапе не столь важны, иначе я год от года писал бы все быстрее и в одной и той же опробованной манере, а я стараюсь писать каждый раз по-новому, и времени на очередную книжку уходит все больше и больше".

Короче говоря, проект, что называется, пошел в гору, не оступившись на длительные паузы между романами, неудачную экранизацию "Азазеля" Первым каналом, более чем сомнительное качество предпоследних романов. Книга даже стала выездной: она вышла по-английски под названием The Winter Queen ("Зимняя королева"). Фандорин завоевал даже сердца, до этого равнодушные к криминальному чтиву как таковому. "Я к этому направлению совершенно ровно дышу. Но приключения Эраста Фандорина поглотили меня с ног до головы" - типичный отзыв поклонницы с акунинского персонального сайта. Впрочем, чему удивляться, если сам Чхартишвили, даром что является составителем детективной серии "Иностранки" "Лекарство от скуки", признался "Итогам": "Я детективов не читаю. До конца ни один из этих детективов не дочитываю - смотрю только начало и стиль. Это профессиональный редакторский навык".

Лукавит создатель Эраста Петровича или нет - кто знает? Но то, что его книги не только (и не столько) easy reading, факт непреложный. И дело здесь, конечно же, в идейно нагруженном герое. Вначале Фандорин - чиновник 14-го класса, который служит письмоводителем в Сыскном отделении и втайне мечтает стать сыщиком. Эта характеристика достойна персонажа какой-нибудь из гоголевских повестей. В романе "Азазель" Фандорин и впрямь обнаруживает некоторую связь с "маленьким человеком" Гоголя и Достоевского, однако затем значительно превышает отведенные ему традицией габариты. Чем дальше, тем больше он становится похож на человека "с принсипами" и, послушный акунинской воле, начинает претендовать на звание героя времени. Вот только какого времени?

В конце века XIX такой герой, идеалист-государственник, был из русской литературы, да и из русской жизни отторгнут. Подающие надежды юноши либо становились лишними людьми (в том числе и декадентами, которые у Акунина через одного стреляются), либо шли в бомбисты и цареубийцы. О том, что фандоринский тип человека и гражданина может быть востребован сегодня, говорить и вовсе не приходится - век идеалистов как либерального, так и державного толка вроде бы закончился вместе с диссидентской эпохой. Другое дело, что публика, когда-то перекормленная советской героикой, такого персонажа, быть может, по привычке ожидает. И поэтому значительная ее часть готова заключить Фандорина в свои объятия.

Фандорин и был, по-видимому, создан из ожиданий нынешней публики, но затем спущен автором-демиургом на столетие вниз по исторической лестнице. Но насколько он прижился в историческом контексте вековой давности - вопрос дискуссионный. Фон эпохи у Акунина специально подогнан под героя: автор усердно жонглирует историческими реалиями, насыщает диалоги характерными словечками служилых людей. Однако строит фразу совсем не так, как было принято в 90-е годы XIX века, - видимо, потому, что тогда читатель может и не переварить текст. Да и сам Фандорин порой выглядит как "разрумяненный трагический актер, махающий мечом картонным". Белые одежды ему явно велики, историческая пудра осыпается, а из-под патины проглядывает кто-то, очень похожий на супермена голливудского блокбастера.

Россия - не Англия. Это в сознании читателя викторианской эпохи действительно сложился образ стража общества - сверхчеловека с мощным интеллектом. Социальный запрос на такого героя в Англии был столь велик, что многие читатели рассказов Конан Дойла писали письма на Бейкер-стрит с просьбой о помощи. Следователь в России того времени мог быть другим - с хорошей хваткой и небогатой фантазией, стилем мышления напоминающий бультерьера. Вот если бы Акунин вывел русскую вариацию на инспектора Лестрейда, он бы попал в точку. Кстати, один такой герой действует в "Преступлении и наказании", это Порфирий Петрович, замечающий Раскольникову с педантизмом и грубоватой патетикой: "Вы и убили-с". Героев, скроенных по типу профессора Мориарти и по типу Лестрейда, могло быть сколько угодно, но Холмсов и Фандориных в России XIX века быть не могло. Потому что и тем и другим движет вдохновение, а российский социум был пропитан глубоким абсурдом, в котором рождается вдохновение совершенно другого рода - Кириллова, Карамазовых, но только не Фандорина. Он просто не мог родиться, а родившись, не выжил бы, как не выжил бы и в канцелярском Хаосе романа Кафки.

Так что популярность Эраста Петровича в первую очередь связана с его виртуальностью. Этакий герой-миф, герой - читательское чаяние, на деле не существующий ни в текстовом, ни в читательском пространстве, ни в прошлом, ни в настоящем. "Я не фотограф, и в мои намерения не входит бытописательство, - уверен сам Чхартишвили. - Это скучно. Зачем? Читатели и так видят, как оно есть на самом деле. Так пусть посмотрят на то же самое через мои окуляры".

Если Акунин не лукавит и действительно завершает фандориаду, то покинуть жанр ему удалось красиво, на взлете. Так сказать, по-самурайски.

Евгений Чубастых
Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера