Архив   Авторы  

Уравнение с Неизвестным
Искусство

"Я ни в чем не соперничаю с таким художником, как Церетели. Не потому, что себя считаю выше. Даже если бы мне заплатили миллионы, я бы не хотел заниматься тем, чем занимается он. Я этого не могу, и я этого не хочу", - сказал в интервью "Итогам" Эрнст Неизвестный

Американцы любят вывешивать государственные флаги у своих домов. У мастерской Эрнста Неизвестного на Гранд-стрит, в сердце нью-йоркского богемного района Сохо, тоже висит флаг. Не звездно-полосатый, а темный, чуть ли не черный, с трейдмарком мастера: всевидящим оком на кончике пальца. Выдающемуся скульптору 9 апреля исполняется 80 лет. Возраст вполне детский: у Эрнста Неизвестного жива мать, поэтесса Белла Дижур, ей 101 год. Он в Манхэттене, она в Бруклине, вполне самостоятельная дама. А сын вместе с женой Анной отправляется праздновать нешуточный юбилей в Москву, под сень недавно установленной в вестибюле пешеходного моста Багратион скульптурной композиции "Древо жизни". Наряду с "Кентавром" это один из любимейших образов Эрнста Иосифовича, который сопровождает его творческие искания с юности.

- Установке "Древа жизни" в Москве предшествовали многолетние дискуссии и борения. И вот "Древо" посажено...

- Я не хочу никого обижать. За меня многие болели и болеют, спасибо им большое. Открытие скульптуры носило социально-светский характер. Приятно было, что те, кто ранее препятствовал проекту, и приняли его, и даже славословили. Вот ведь парадокс: пока я стремился поставить "Древо", для меня это было грандиозно важно. А когда поставил - даже скучно об этом говорить, вы понимаете?

- Не очень.

- Высота этой скульптуры - около семи метров. Поначалу я был разочарован, ведь мой первоначальный проект предполагал высоту 150 метров. Но сейчас я счастлив, что масштаб уменьшился. А то был бы современный Диснейленд. "Древо" - рукотворная работа. Я все сделал сам, без помощников-профессионалов. Прикосновение чужих пальцев к моим работам меня раздражает. Мне легче делать, чем переделывать. Я был бы ханжой, если бы сказал, что откажусь от заказа на работу огромного размера. Напротив, восторг! Но все же не так трепетно, когда я хотел покорять мир пространственно. Сегодня, когда я леплю своего "Кентавра", я сосредоточен на его копыте. Это копыто для меня микрокосмос.

- Вы довольны местом, где установлена скульптура?

- По одежке протягиваем ножки. Конечно, гораздо лучше была бы церковь, чем вестибюль моста. Но я усмиряю эти мысли. Нельзя огорчать Всевышнего бесконечными претензиями.

- На днях промелькнуло сообщение, что Зураб Церетели будет ставить свое "Древо жизни"...

- У меня нет копирайта на эту библейскую и индуистскую тему. "Древо жизни" испокон веку существует как универсальное понятие для многих народов. Оно не может быть персональной собственностью. Приведенное вами сообщение мне скорее кажется юмористичным.

- В общем, каждому художнику - по "Древу".

- Меня это совсем не огорчает. Пусть ставит. Послушайте, я абсолютно, ни на секунду, ни в чем не соперничаю с таким художником, как Церетели. Мы совершенно не соперничаем в области искусства. Не потому, что я себя считаю выше. Даже если бы мне заплатили миллионы, я бы не хотел заниматься тем, чем занимается он. Я этого не могу, и я этого не хочу.

- А что вы можете? И что хотите? Прожита большая жизнь, и обычно юбилеи настраивают на подведение промежуточных итогов...

- Пришла старость, которую я предпочитаю называть зрелостью. Я думаю, слово "старость" не подходит людям, которые творят в любом возрасте, - как Тициан или Микеланджело. Когда я был молодым, я мечтал Уральские горы превратить в скульптуры. Молодость распираема физиологическими страстями. А физиология агрессивно диктует материалистические принципы. Гигантомания меня преследовала всю жизнь. Я вырос среди гор, а горы вырывают тебя из будничного масштаба. Я все время бредил гигантизмом. Я был одержим страстью покорять пространства. Мне и сегодня хочется лепить большие вещи. Я заметил: когда мои маленькие работы увеличивают, они становятся намного лучше. Помню, Сартр меня уговаривал не стремиться делать большие вещи. Я настолько огорчился его словами, что сказал в сердцах, что встретился с французиком из Бордо. А он потом написал обо мне замечательную статью, в которой заметил, что встретил в России двух подлинных экзистенциалистов - Тарковского и Неизвестного.

- Как вы определяете свой стиль? Есть ли у вас какой-нибудь для этого термин?

- Нет. Но я, может быть, слегка спекулируя, говорю о синтезе в искусстве. Коллеги, которые меня хорошо знали, дразнили: "Крылья символизируют полет". Почему? Потому что советская власть все время просила логических обоснований. Почему крылья? Потому что символизируют полет. Я стал мастером таких определений. Но сегодня я систематику просто ненавижу. Ведь нынешние эксперты искусство не смотрят, они не глядя заносят его в свою классификацию, раскладывая по полочкам: экспрессионизм, модернизм, постэкспрессионизм, классицизм и так далее. Но это же чистая условность. Кто есть Ван Гог? Импрессионист? Экспрессионист?

- Вы печалитесь, когда встречаете людей, которые не понимают ваше искусство?

- Я никогда этому особо не огорчался. Я огорчался тому, что меня нещадно били.

- Били оттого, что не понимали?

- А может быть, оттого, что как раз понимали? Чего там не понимать?! Я достаточно незаконспирированный художник. Я же не концептуалист.

- Как вы оцениваете собственную творческую эволюцию?

- Постепенно я погружаюсь больше в литургическое состояние, чем в жреческое. Я начинаю углубляться, а не расширяться. И испытываю от этого огромное удовольствие. Нахожу в этом аналогию с поздним Пастернаком. Стихи круга Живаго для меня глубже его молодых стихов. Упоение формой, эквилибристикой образов сошло, он очистился от профессиональной суеты. Но я ни в коей мере не успокоен, я страдаю, может быть, даже больше, чем в юности, когда махал саблей и упивался физиологическими победами. То, что мне сегодня грезится, более воздушно, эфемерно.

- Скульптору-монументалисту нужны общественная поддержка, значительные средства, спонсоры, пространства городов. Волей-неволей он должен становиться человеком общественным. Площадей в городах много, но не столь много, чтобы не сталкивались интересы скульпторов. В желании опередить конкурентов, добиться заказа должен ли художник идти на компромиссы?

- Убежден: художнику не надо идти на компромиссы. Но он не должен быть вздорным. Я не вздорный человек. Я очень не люблю диссидентское самосознание. Человеку все время кажется, что ему чего-то недодали. Не смог, а не недодали! Никто не обязан тебе ничего давать.

- Вы смогли и сделали очень многое. А были ли нереализованные проекты, о которых вы и сегодня жалеете?

- Много лет назад я выиграл с двумя коллективами конкурс на сооружение монумента на Мамаевом кургане. Со мной тогда работал скульптор Фивейский, замечательный парень и талантливый человек. Я победил и Вучетича, и Томского, и десяток других скульпторов. А заказ дали Вучетичу. Мне было очень обидно. Ведь он, по существу, взял мою схему, весь сценарий: Мать-Родина, "озеро слез". Есть свидетельства из его интервью, что хрущевская эпопея была спровоцирована им, что он пошел к маршалу Чуйкову и сказал: "Формалисты нас жмут". Чуйков был его другом - в лице солдата в Берлине угадывались черты лица Чуйкова. А потом бросился лично к Хрущеву...

Позднее ко мне обратился архитектор Полянский, который вместе с Церетели сооружал мемориальный комплекс на Поклонной горе в Москве. Обратился до того, как делать его с Церетели, говорил, что очень хочет работать со мной. Но к тому моменту я уже перерос свой замысел, эффектный, помпезный, плакатный. Время прошло, я многое передумал и не захотел ставить этот фанфарный монумент, который полностью противоречил моему новому представлению о войне. Я скорее выразил это отношение в своих небольших скульптурах "Война - это...". И я отказался от предложения Полянского. Временами, когда я приезжаю в Москву и вижу это пространство, у меня нет-нет да и кольнет сердце грустью. И что же я тогда не согласился?

- Ваши скульптуры стоят по всему миру, в десятках стран. Возникает ли у вас желание навещать их время от времени? Или поставили и, как говорится, "из сердца вон"?

- Я такой ленивый, что, будучи в Москве, никак не соберусь посмотреть свой рельеф в Институте электроники, говорят, самый большой рельеф в мире. Вот и Туркменбаши приглашал меня в Ашхабад, где одно из зданий украшает мой рельеф. Он и на сайте Туркменистана значится как один из символов. Но никак не соберусь. Мне хочется смотреть телевизор и читать книги. Но об отдельных вещах думаю, вспоминаю. Особенно о мемориале в Магадане, где стоит огромная Маска скорби. Там перекрестились все векторы монументального искусства. На открытие собрался весь город. Женщины везли коляски с детьми, инвалиды опирались на костыли. У меня возникло тогда ощущение, что души умерших высвободились из плена ужаса.

- А что за история с конкуренцией двух городов, Екатеринбурга и Челябинска, за вашу скульптуру?

- Странная история. У меня возникла идея "треугольника страданий" - Магадан, Екатеринбург и Воркута. Я хотел поставить три монумента, географически связанных, как древнейшее капище. Эту идею подхватили. В Магадане монумент поставили, Воркута отпала по разным причинам. Екатеринбург, тогда он назывался Свердловск, откликнулся, со мной был заключен договор, выписан гонорар 700 тысяч долларов, но я от него отказался в пользу бывших политзаключенных и их семей. То же самое я сделал и с гонораром за Магадан, там больше миллиона долларов. Я вложил в эти проекты свои деньги и труд. Но на протяжении примерно 15 лет Свердловск не ставил скульптуру. Затем появился Челябинск, который предложил забрать скульптурные маски и отлить их. Я согласился. И вот Аня и я не спим четвертую неделю. Ночами идут переговоры. После всех этих лет Екатеринбургу теперь скульптура понадобилась. Дело в конфликте городов дошло до вызова омоновцев в черных масках. Мэр Екатеринбурга мне сказал: "Зачем вы хотите поссориться с родным городом?" А я говорю: "Я с городом не ссорился, у меня там 50 родственников, много друзей". Я всем этим обескуражен.

- Как движется ваш другой текущий проект - памятник Дягилеву в Перми?

- Заказал его мне пермский губернатор. Он присутствовал на открытии "Древа жизни" в Москве и обратился ко мне с этим предложением. Дягилев жил в Перми в детстве и юности. Кроме того, там расположен очень известный балетный театр, где чтут его память. Тут возникла проблема: я не балетный человек. Моя эстетика сверхнапряжения мало соприкасается с балетом. Этот мир я знал довольно поверхностно. Я изучил все. Читал не книгами, а библиотеками. Изучил не только самого Дягилева, но и Нижинского, Лифаря, Павлову, Фокина. И понял глубину трагичности, изящества и силы дягилевского балета, который балансировал между дионисийством и христианством, ницшеанством и любованием русскими ценностями. Дягилев был не просто антрепренером, он был гением, открывавшим миру новые имена. При всех жантильности и суперснобизме - поистине демоническая личность. Меня она страшно увлекла. Я открыл для себя целый пласт культуры.

- Что вы думаете о теперешнем состоянии российского общества?

- Я не пикейный жилет и никогда не стремился заниматься политикой. Мне это скучно. К прежнему строю у меня непростое отношение. Я не имею претензий к отдельным коммунистам, среди них у меня было много друзей. Но я нетерпимо относился к коммунистической идеологии в целом. Мои симпатии были на стороне плюралистического общества, а не на стороне казарменного коммунизма. Сегодня же у меня нет определенной точки зрения. По складу ума я не либеральный мечтатель. Я хорошо знаю историю. Меня слово "автократия" не пугает. Бывает хорошая автократия и плохая. Бывает хороший монархизм и плохой. Бывает омерзительная демократия и прекрасная. В истории, как и в природе, есть периоды приливов и отливов. Распад империи происходит раз в тысячелетие. Центробежные силы ускорились при правлении Ельцина. Мне лично понравился Путин, культурный человек, петербуржец, у меня нет к нему претензий, которые ему предъявляют демократы. Вот его обвиняют, что он вмешивается в дела Украины. А по-моему, президент и должен вмешиваться в дела страны, где лежат интересы его государства. Любой президент хочет, чтобы в парламенте было большинство его сторонников. Но Путин мастерски это проделал.

- Россия всегда дрейфовала между полюсами почвенничества и западничества. К какому она причалит?

- К почвенничеству, конечно. Это неосознанный протест против потери величия. Когда в сталинское время любой жалкий забулдыга смотрел на портрет вождя в маршальских погонах, то ощущал свою причастность к этим погонам. Человеку свойственно на что-то опираться. Если в России сохранятся примат частной собственности и имущественная свобода, русский капитализм будет развиваться. Но развиваться своим путем, ведь невозможно наложить кальку Америки на Россию. Но границы при любом развитии событий не перекроют, как боятся некоторые, потому что правящей элите нравится самой ездить за границу, и детишки все их там учатся, и на Ривьере так хорошо отдыхается.

- За 30 лет в Америке вы себя настоящим американцем ощущаете?

- Я не отторгнут от американского общества. В России не вышло ни одной книги обо мне, а здесь - шесть. В российских музеях лишь крупицы моих работ, а здесь полно. Америка дает мне спокойствие и достаток.

- Кто ваши покупатели?

- Самые непонятные люди. Врачи очень много покупают. Бизнесмены. Мои работы есть у многих людей. И Европа, и Россия покупают. Но почти все гонорары уходят в производство, ведь отлить бронзу стоит больших денег.

- Вы о здоровье печетесь?

- Аня заботится о моем здоровье. Есть о чем. Сердце барахлит. Старые раны дают о себе знать. Я здорово был потрепан войной. На фронте меня ранило в позвоночник. У меня одна нога короче другой. А сейчас все разболталось.

- Вас многие знают и помнят по конфликту с Хрущевым. А представьте себе, если бы этой истории не произошло, как бы сложилась ваша жизнь?

- Уверен, я так же бы развивался. Меня такая известность оскорбляет, я очень часто отказываюсь на эту тему говорить. Что же получается, я, выигравший конкурс у Сальвадора Дали, известен встречей с Хрущевым?! Гениально сказал Наполеон: сегодня политика подменила рок.

- У вас есть ученики, школа?

- Нет. В Америке я преподавал в Гарварде, в Беркли. Есть несколько человек, которые считают меня своим учителем. И огромное число эпигонов. Вот они меня дискредитируют.

- К вам часто обращаются за советами по частным и глобальным вопросам. Почему русский поэт - а художник тот же поэт - всегда "больше чем поэт"?

- Я никогда не собирался становиться властителем дум. Я был достаточно циничен. Но стоило мне вылепить во времена Сталина две-три скульптурки, как я оказался на перекрестке чудовищных социальных проблем. Я оказался в ответе за все. Чтобы выжить, вынужен был создать собственные эстетику и этику, собственную дипломатию, собственный бандитизм. Русские философы, особенно еврейского происхождения, всегда пророки, всегда все знают. Да еще и советская власть магически относилась к искусству. Власти казалось, что если изобразить героя, то все вокруг превратятся в героев. Как будто власовцы не смотрели "Чапаева" и "Мы из Кронштадта". Власти боялись непонятного. Они в непонятном видели притаившегося демона.

- Эрнст Иосифович, вы потрясаете эрудицией, интеллектуальным багажом. Но не давит ли он на вас в процессе работы?

- Вопрос этот занимал многих, в том числе и меня самого. Я работаю почти в бреду, я художник глубоко спонтанный. Мой интеллектуализм - это выяснение себя самого и интеллектуальная фиксация того, что происходит спонтанно. Это трудно объяснить. Почти все художники так работают. Почитайте дневники Делакруа, Ван Гога, даже "Далекое близкое" Репина. Интеллектуальный процесс всегда идет параллельно интуитивному. Я никогда не оформляю свою философию через искусство. Я своей философией объясняю себе и другим то, что сделал почти в сумеречном состоянии.

- Я знаю, вы пишете мемуары. Как продвигается дело?

- Уже описал детство. Трудно идет. Устаю. Но буду продолжать.

- Почему вы решили именно в Москве отметить юбилей?

- Дни рождения я часто встречал один, с бутылкой, а уж потом приходили друзья. У меня с юных лет нелюбовь к дням рождения. В этот день я должен был надевать неудобные штанишки, забыть на время о своих морских свинках, аксолотлях, птицах, а принимать каких-то людей с утра до вечера. Какие-то грудастые, усатые тетки меня зацеловывали. Это был самый несчастный день в году. На 80-летие я решил собрать самых разных людей, которые в моей жизни сыграли важную роль. Так что еду в Россию по велению сердца.

Нью-Йорк

Олег Сулькин, Павел Антонов (фото)
Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера