Архив   Авторы  

Заглавными буквами
Искусство

"Обычно говорят о съеденном пуде соли, которым измеряется дружба, а между нами - многие тысячи прочитанных строк. И чужих, и своих", - вспоминает Евгений Евтушенко о Роберте Рождественском

20 июня исполняется 75 лет со дня рождения русского поэта Роберта Рождественского, ушедшего из жизни в августе 1994-го. О товарище по творческому цеху, по духу и по судьбе рассказывает поэт Евгений Евтушенко .

- Человеку надо мало, Евгений Александрович?

- Смотря какому... Могу продолжить словами Роберта:

"Чтоб искал и находил.

Чтоб имелись для начала

Друг -

один

И враг -

один".

Помню, давным-давно, лет, наверное, пятьдесят назад, был такой случай. Сидели дружной компанией замечательный поэт Володя Соколов, накануне женившийся Роберт с молодой супругой Аллой Киреевой и я. Алла предложила погадать на будущее. По картам жить нам выпало долго и счастливо, стать успешными и знаменитыми. А в действительности каждому был отмерен свой срок: первым этот мир покинул Роберт, потом Володя... Да и славу мы не искали, она пришла сама.

- Вы когда познакомились с Робертом Ивановичем?

- В 1952 году. Все случилось в стенах Литинститута, куда меня приняли чудом. Я ведь не имел аттестата о среднем образовании, поскольку из 607-й московской школы, в которую свозили неисправимых хулиганов со всего города, был исключен по приказу директора Исаака Пирятинского. За плохие отметки и по подозрению в краже классных журналов. Да, по некоторым предметам учился я плохо, не отличался примерным поведением, но журналы не воровал. Это выяснилось много лет спустя, когда истинный виновник чистосердечно во всем признался, но в тот момент Исаак Борисович мне не поверил и выгнал из школы. О каком институте без аттестата зрелости можно было говорить? Спасло то, что у меня уже вышел поэтический сборник, который неожиданно похвалил Александр Фадеев, после чего даже появилась положительная рецензия в "Правде". Я получил рекомендации двух членов Союза писателей, хотя Евгений Долматовский честно сказал, что книжечка очень слабенькая. Я сам это потом понял, но тогда мне важно было поступить. Володя Соколов выручил: он уже окончил Литинститут, работал секретарем в приемной комиссии и запихнул в мои документы какую-то справку о прослушанном курсе лекций по школьной программе. Словом, приняли в студенты, поверили. И вот иду по коридору и вижу Роберта. Он показался мне огромного роста, хотя я тоже немаленький. Не знал тогда, что Рождественский серьезно занимался спортом, кажется, даже играл за сборную Карелии по волейболу. Но не только ростом меня он поразил. Роберт стоял в курилке и вслух читал стихи:

"От Махачкалы до Баку

Луны плавают на боку..."

Знаете, чьи это строки?

- У Юрия Визбора есть такая песня.

- Правильно, но слова Бориса Корнилова, первого мужа Ольги Берггольц. Это его "Качка в Каспийском море". Он же, кстати, написал и популярный некогда стих "Не спи, вставай, кудрявая, на встречу дня!". Революционный романтик, которого арестовали и расстреляли в 38-м. Напомню, шел 1952 год, еще не умер Сталин, и стихи врага народа Корнилова, конечно, нигде не публиковались, но их передавали из уст в уста. Роберт не побоялся прочесть запрещенное вслух. Согласитесь, это был поступок, который мог дорого стоить рассказчику. Я подхватил строчку:

"И, качаясь, плывут валы

От Баку до Махачкалы..."

Потом сам подкинул фразу:

"Посредине лета высыхают губы.

Отойдем в сторонку,

сядем на диван..."

Роберт тут же включился в игру:

"Вспомним, погорюем,

сядем, моя Люба,

Сядем, посмеемся,

Любка Фейгельман!"

Это был уже Ярослав Смеляков, умудрившийся попасть в ГУЛАГ в 1934 году. Якобы за то, что справил малую нужду на портрет вождя народов, а кто-то увидел и настучал на Лубянку. Словом, и Смелякова читать в "приличном" обществе не рекомендовалось. Потом в исполнении Роберта был Павел Васильев, еще один расстрельный поэт:

"Машет свадьба

Узорчатым подолом..."

Я продолжил:

"И в ушах у нее

Не серьги - подковы!"

Слышал эти стихи от отца, который был ходячей антологией русской и советской поэзии. По глазам Роберта прочел: ну, брат, молодец, прошел проверку на вшивость! Он протянул руку и крепко пожал. Вот так начиналась наша многолетняя дружба, продлившаяся до самой смерти Рождественского. Стояли два парня в курилке и щеголяли знанием того, что знать не полагалось... Если бы мы с Робертом поменялись местами и я ушел из жизни первым, сейчас вы сидели бы в его доме, и он наверняка рассказывал бы этот знаковый эпизод. Понимаете? Это было испытание даже не собственными стихами, а тем, что написали до нас. Один бросал вызов: "Не струсишь?" И второй поднимал перчатку... Обычно говорят о съеденном пуде соли, которым измеряется дружба, а между нами с Робертом - многие тысячи прочитанных строк. И чужих, и своих. Никто ведь не вел учет, сколько раз мы вместе ездили потом по стране с творческими вечерами. Выступали в самых разных местах - на стадионах, полевых станах, во дворцах культуры, заводских цехах, красных уголках. Была в советские времена структура, которая тупо называлась бюро пропаганды, что не мешало ей замечательно организовывать встречи писателей с читателями. Сейчас, к слову, никто этим системно не занимается, все делается кустарно, от случая к случаю. Литературная жизнь практически сведена к нулю. И это в России! Уму непостижимо.

- Наверное, поэтический бум прошел, Евгений Александрович. Вряд ли сегодня публика пойдет на штурм Политехнического, как в 60-е, когда там выступала ваша великолепная пятерка - Ахмадулина, Рождественский, Евтушенко, Вознесенский и Окуджава.

- Ошибаетесь! В последние годы я трижды собирал зал в Кремлевском дворце, а 12 декабря собираюсь замахнуться на пятнадцатитысячный "Олимпийский". Так что дело не в утрате интереса к поэзии. Людям заморочили голову ложными ценностями, сбили нравственные ориентиры.

- А вы, значит, всегда шли верным курсом?

- Нет, тоже страдали от раздвоенности чувств. С одной стороны, Сталин был не только лучшим другом советских физкультурников, но и моим тоже. Я описывал в ранних стихах, как склоняется "самый мой лучший на свете друг в Кремле над столом рабочим...". А потом из ГУЛАГа вернулся дедушка, который не любил рассказывать о пережитом, но что-то в его облике заставило меня усомниться: а безгрешен ли вождь народов? Или возьмите Рождественского, названного в честь старого большевика Роберта Эйхе. Пламенного революционера расстреляли в 1940 году, но до этого он сам успел поучаствовать в репрессиях, отправляя в лагеря соратников и друзей. Как одно уживалось с другим? Мы рано стали задавать себе эти вопросы. Поэму "Станцию Зима" я начал писать в 1953 году, после смерти Сталина. У Роберта тогда же появилась "Моя любовь". По тем временам это было остро и смело. Да, правильные ответы давались нам не сразу, но мы их искали. Сегодня все кажется ясным и понятным, а полвека назад выглядело запутанным и перекрученным. Знаете, как Павел Новицкий читал в Литинституте лекции о поэзии Анны Ахматовой, которую секретарь ЦК партии Жданов ранее публично обзывал помесью монахини и блудницы? Наш профессор поднимал глаза к потолку и говорил: "Сейчас процитирую стихи, проникнутые гнилостным декадентским духом". И любовно начинал:

"Звенела музыка в саду

Таким невыразимым горем.

Свежо и остро пахли морем

На блюде устрицы во льду..."

Потом Павел Иванович спрашивал: "Ребята, вы знаете, что такое устрицы?" Ладно, мы, двадцатилетние студенты, бравировавшие чтением запрещенной поэзии, но какому риску подвергался мудрый, всезнающий преподаватель! Людям остро не хватало ощущения свободы, и они инстинктивно добирали его, где могли. Мы везде пытались найти правду, докопаться до нее. Хотя, конечно, ошибались. Иногда жестоко. Но и это делали искренне. В моей биографии есть эпизод, о котором вспоминать не слишком приятно, но, как говорится, из песни слов не выкинешь. Кстати, то, о чем собираюсь рассказать, имеет отношение и к Роберту. В 1952 году на всю страну громыхнуло дело врачей-отравителей, послужившее, по сути, сигналом к началу очередной разнузданной антисемитской кампании. Евреев без всяких на то оснований увольняли из больниц, аптек, поликлиник, газеты пестрели разоблачительными статьями. Я тоже не удержался и написал полный гнева стих. Никакого антисемитизма в нем не было, но обличительного пафоса хватало. Ну как же? Враги хотели отравить товарища Сталина, победителя Гитлера! Нечто подобное сочинил и Роберт. Бог уберег нас от публикаций, нашлись люди, объяснившие, что происходит на самом деле. Моя тетя Рая прямо сказала: "Усатый - вот кто настоящий убийца!" Этот эпизод я позже включил в фильм "Похороны Сталина", хотя руководители студии всячески отговаривали: "У тебя и без того много врагов, не подставляйся..." Но я настоял, чтобы предостеречь будущие поколения от слепой веры в официальную пропаганду. Не случайно и то, что спустя десятилетия я пришел к теме Бабьего Яра, получив, правда, потом поддых от Леши Маркова, которого однажды спас от ареста:

"Какой ты настоящий русский,

Когда забыл про свой народ?

Душа, как брючки, стала узкой,

Пустой, как лестничный пролет".

Поразительные метаморфозы происходили иногда с людьми! Ведь Леша начинал почти как диссидент... А Роберту хватило одной осечки для правильных выводов. Он всю жизнь писал стихи, проникнутые духом интернационализма. В конце 80-х именно Рождественский предложил мне обратиться к президенту СССР Горбачеву с призывом остановить государственный антисемитизм. Тогда вовсю разгулялось общество "Память", проводившее многолюдные сходки на Васильевском спуске у стен Кремля. Помню, случайно оказался рядом с этой черносотенной толпой, и ко мне сразу потянулись десятки рук: "Он один из них. Хватайте!" Короче говоря, мне позвонил Роберт и рассказал об идее письма. Я собрался и поехал к нему, за ночь мы составили текст и через пару дней передали обращение Горбачеву. Михал Сергеич официально осудил антисемитизм с высокой трибуны, но, увы, это произошло в те предфоросские дни, когда к его голосу уже слабо прислушивались... Письмами проблему не решить. Нужна воля тех, кто находится на самом верху. Хорошо бы им понять, что национализм - нравственный тупик. Сегодня разговоры о гражданской позиции не в моде, а в наше время это была часть жизни. Кстати, вспоминаю, как в Кремле в присутствии Никиты Хрущева, нападавшего на Эрика Неизвестного, других художников и поэтов, Роберт прочел стихотворение "Да, мальчики". Это был его ответ дважды лауреату Сталинской премии Николаю Грибачеву, называвшему себя верным автоматчиком партии и написавшему "Нет, мальчики", подразумевая тех, кого позже нарекут шестидесятниками. Поведение Роберта не понравилось Хрущеву, Суслову и прочим могущественным партийным бонзам, но он счел долгом вступиться за коллег и друзей. Римма Казакова не так давно написала замечательные строчки, в которых выражена суть отличия нашего поколения от нынешнего:

"Вы отмываете грязные деньги...

Мы отмывали грязное время".

Нас упрекали в двуличии. Неправда! Человек не имеет морального права на хамелеонство, но он обязан расти, умнеть, взрослеть и может менять взгляды. Нормальный процесс эволюции! У каждого поколения свои заблуждения, главное, чтобы в людях была готовность исправить допущенные ошибки, сделать правильные выводы из случившегося. В этом смысле наше поколение безупречно. В профессиональном отношении мы были абсолютно беспощадны, жестко, резко критикуя друг друга. Каждый являл собою учителя и ученика в одном лице - Белла, Роберт, Андрей, Булат... Говорили прямо в глаза: "Старичок, вот тут ты лажанулся". Все это выслушивалось спокойно, с достоинством и даже благодарностью за дружескую помощь. Мы жили без лукавства, по-честному. Да, иногда тучки набегали. Однажды я написал Роберту письмо, где посоветовал выбираться из официально-пафосной струи, в которую он попал. При этом, замечу, Рождественский никогда не совершал подлостей, наоборот - многим помогал. Он обиделся на письмо, переживал, но это не привело к разрыву. Мы продолжали общаться, встречаться, хотя нас пытались поссорить. Разводят ведь не только мужа с женой, но и старых товарищей, забывая, что друг нужен не для того, чтобы говорить приятности. В дружбе не бывает стеклянных подбородков... Кстати, Ксюша, младшая дочка Роберта, потом напечатала страничку из моего письма в сборнике, посвященном отцу. Он был потрясающим папой. У меня на детей вечно не хватало времени, а Роберт умел красиво любить, обожал дочек. Чего стоят только его строки:

"Катька, Катышок, Катюха -

тоненькие пальчики...

Я хочу в твою страну,

человек-два-уха!"

В последних стихах Роберта много исповедального, чистого, пронзительного. Он словно заново что-то открыл в себе и спешил поделиться с другими. О его тяжелой болезни я узнал в числе первых. Маша, моя последняя жена, сказала. Она работала врачом в доме отдыха здесь, в Переделкине, и ее вызвали к Рождественским. Вернулась домой и бросила одну фразу: "Женя, иди к Роберту". Я сразу все понял и побежал. Мы сидели долгими вечерами и разговаривали, разговаривали... Ему становилось все хуже, однажды я пришел и, сидя на краешке кровати, прочел стих "Шестидесятники", посвященный Роберту. Он завершается словами:

"Пускай шипят, что мы бездарные,

продажные и лицемерные,

но все равно мы легендарные,

оплеванные,

но бессмертные!"

Это, кстати, и мой ответ на вопрос, много ли человеку надо...

Андрей Ванденко
Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера