Архив   Авторы  
Дина Рубина более двадцати лет живет и работает в Израиле, а основной тираж ее книг издается в России

Тотальный диктат
Искусство и культураExclusive

Дина Рубина: «Надо признаться: человеку свойственна ксенофобия. И в этом смысле я безнадежный пессимист...»






 

Более двадцати лет живущая в Израиле, но, как и прежде, пишущая, а главное — думающая по-русски писательница Дина Рубина продолжает работу над новым романом под названием «Русская канарейка». Обсуждать книгу, которую читатели еще не держали в руках, — это от лукавого. Так что говорили мы с Диной Ильиничной на темы окололитературные. Благо, информационных поводов имелось предостаточно. Начали, само собой, с разбора скандального тотального диктанта, прогремевшего на всю Россию...

— В вашем тотальном диктанте были ошибки, Дина Ильинична?

— Одна... Возвратившись домой после этого симпатичного действа, я, обычно не заглядывающая ни в Интернет, ни в телевизор (дома у меня его попросту нет), ответила на звонок из российской газеты. Отозвалась на просьбу «прокомментировать» начало скандала. Кажется, это были «Известия»... Я что-то там сказала — с изрядной долей юмора. Это и была ошибка. Потом исправила ее: ничего более не говорила на эту тему. Знаете, самое порочное — и в творчестве, и в жизни вообще — объясняловка. Влезаешь — все, обратно не вылезешь. Или вываляешься в навозе с ног до головы. Ну а что касается самого диктанта — идея замечательная: умная, с любовью к языку, очень профессиональная в исполнении. И вот тут уж ошибки быть не может: там текст изучает и корректирует целый взвод филологов Новосибирского университета.

— Речь о согласии участвовать. Не пожалели, что ввязались в историю, когда поднялся хай на весь свет?

— Нет, не пожалела. Вообще-то я всю жизнь лелею свою позицию «частного лица» — во всем. Например, никогда не комментирую и не вступаю в обсуждение внутриполитических российских проблем. Считаю, что не имею права. Я ведь к России имею сейчас отношение, так сказать, лишь языковое. Эмоции, воспоминания, привязанности — оставим их в стороне. Языковое наследство — да, оно меня касается. Уж в нем, извините, свою часть законную имею. Это вопрос принципиальный, мастеровой. Если хотите, точнее: вопрос мастеровой чести — на что способен и вправе претендовать человек. Я эти вещи остро чувствую. Могла бы напрячься, конечно, с самого начала. Но меня успокоило название проекта: «международный». А если международный, то будь ты и негром преклонных годов...

— Получилось, негру можно, а вам — зась. Как написал член Союза писателей России Владимир Бондаренко (уж не знаю, считаете ли вы его коллегой), «Израиль диктует русским школьникам».

— Видите, только-только горделиво заявила, что не комментирую высказывания абсолютно неинтересных мне персонажей, как вы решили меня на эти разговоры вытянуть. А я стараюсь делать в жизни то, что намеревалась, у меня вообще характер не подарок. Историю с диктантом, который, кстати, менее всего писали школьники, и отнюдь не только россияне, а граждане тридцати пяти стран, уже можно счесть делом давно минувших дней (по меркам современных СМИ). Не говоря уже о том, что выбор студентов — организаторов акции был добровольным, и он пал на Дину Рубину, увы и ах всем членам, — закон голосования, ничего не попишешь. И, возможно, если б меня в малейшей степени интересовал Бондаренко и его высказывания, продолжила бы наш разговор на эту тему... Но, ей-же-богу, надеюсь, мы можем поговорить еще о чем-то, более интересном и мне, и вам, и гипотетическим читателям?

— Давнишнюю, вы правы, историю я вспомнил не для того, чтобы уколоть или задеть. Тест на знание русского языка дал повод поговорить о другой проблеме, существующей не только в России. Под названием национализм.

— Ну это проблема с таким послужным списком, с такими давними «заслугами»... Честно говоря, даже не знаю, что тут сказать. Это проблема рода человеческого, на протяжении всей его истории. Как известно, есть несколько мощных стигм, векторов, вокруг которых строятся не только сообщества, страны, империи... но даже и цивилизации. Национальные, религиозные амбиции, деньги и фанатизм — крайняя степень каждого из этих явлений. О чем же мы будем беседовать в этом аспекте? Что национализм — это плохо? Или хорошо? Вначале надо договориться о терминах. Однажды я присутствовала при споре двух философов. Они сели друг напротив друга и первым делом выяснили, кто что понимал под тем или иным обозначением.

Помню, в одном из писем Чехова (не дословно): «Национализм семейства Киселевых — это теплая любовь к своему народу, к истории, к национальному костюму...» Что-то вроде... И как нам быть с национализмом? А вдруг это природный инстинкт, направленный на то, чтобы нация, народ продолжали существование?

— Цитата поизящнее, чем из Бондаренко… Но мы-то начинали с вопроса об ошибке. И кроме любви к своему народу встречается ненависть к чужому. Шовинизм. Если угодно, антисемитизм. Однажды вы сравнили его с вошью, которая может переползти даже на чистую голову. Как прикажете бороться с педикулезом?

— Все зависит от взгляда на человека вообще. Боюсь показаться здесь человеконенавистническим снобом. Легче всего было бы ответить нечто такое привычное: общество и, главное, государство должно разработать программу «понимания и расположения к другому», которую надо планомерно и терпеливо, с большим умом и тактом осуществлять с детского сада, продолжать в школе и внедрять сверху донизу в обществе. И тогда лет через пятьдесят, а лучше через восемьдесят, когда перемрут бабушки и дедушки, кормящие внуков кашкой с прибауткой: «Ешь, Сашенька, а то жид съест»… или узбек-таджик-армянин-черт лысый съест… тогда, возможно, общество наше начнет меняться.

Повторяю: легче всего было бы сказать это. Так и говорят милые культурные люди во всех западных странах. И ничего они пока не добились. Возьмите Норвегию, ее широкие программы толерантности, либеральные законы, позволяющие пакистанской женщине стать министром культуры. Норвегии, подчеркиваю... И что? Это ответ на Брейвика, на послание этого чудовища обществу? Правительству? Миру?.. Да, можно поставить на уши внутреннюю разведку, усилить, увеличить, приняться выкорчевывать, прослушивать, выдергивать, заламывать и бросать в тюрьму… Ну и дальше — что? Что делать с рядовым норвежцем, не склонным к насилию, заурядным членом общества, который (по рассказу моей подруги) грустно говорит, показывая на какую-то пакистанскую семью на автобусной станции: «Видите, у меня двое сыновей за сорок, и оба никак не женятся. А этим за тридцать, и у них... один, второй, третий, пятый... и шестой в животе! Что будет с Норвегией через тридцать лет?»

— Каков выход, Дина Ильинична?

— А вы спросите у Римской империи... У Австро-Венгерской империи, лучшей в мире... В эссе у Умберто Эко есть упоминание о некоем римском сенаторе, на закате империи каждый день выступавшем в Сенате с призывами не давать гражданства всем этим ордам — сарматам, галлам, евреям... Далее идет потрясающая фраза самого Эко: «История вытерла ноги об этого сенатора».

— Вытерла, конечно. Другой вопрос: как мы к этому относимся.

— Понимаете, надо признаться самим себе: человеку свойственна ксенофобия. «Искать выход» из этого, значит, отрицать человеческую природу. Разумеется, можно — и нужно — стараться эту природу обуздать: законами, культурой, кропотливой работой; уроками и беседами с детьми, школьниками, студентами... Ну что вы еще хотите от меня услышать? Я безнадежный пессимист. В культурнейшей Германии середины прошлого века (давайте не буду перечислять через запятую ряд блестящих имен) варили мыло из людей и делали из их кожи кошельки и абажуры. Причем не из пришлых таджиков, пакистанцев или кого там еще с плохим немецким — из профессоров, музыкантов, художников и ученых. И ярых патриотов «нашей» многовековой немецкой культуры. Выяснилось, эти люди тоже отлично горят. И если вы сейчас скажете, мол, «немцы осознали» и прочее, что принято говорить, я просто плюну и рассмеюсь. Поколение детей осознало и ужаснулось. Внуки пожимают плечами — это не их проблемы. А правнуки будут гордиться прадедом — офицером СС, как гордятся каким-нибудь тевтонским рыцарем в роду, который на деле был просто грязной собакой, вспарывающей своим доблестным мечом животы беременных женщин на Святой земле. Человек безнадежен... Но!!! Но все это было бы невыносимо, если бы какой-то процент людей на земле не принадлежал к истинно благородным душам, ради которых Господь еще не удавил всю нашу шатию-братию. Это тоже врожденное чувство со-переживания, со-понимания; способность содрогнуться и ужаснуться, когда при тебе мучают человека, такого же, как ты. Это — перлы Божьего творения, и надо благодарно помнить, что они — есть. Вот на их жизнях надо учить и проповедовать. Они — святые. И знаете, что... Моя приемная дочка работает в музее Катастрофы «Яд ва-Шем». Однажды она принесла домой список так называемых праведников мира. Это люди, которые с невероятной опасностью для собственной жизни и семьи спасали евреев. Так вот, самое большое число таких благородных душ оказалось среди... немцев! Человек — очень сложное существо, слава Богу. И нация — любая нация — сложный организм. Но мы отвлеклись. А я могу говорить на эту тему очень долго. Она у меня всегда болит.

— Давайте продолжим. Это важно. Вы с антисемитизмом часто сталкивались? И встречали ли тех самых праведников?

— Сталкивалась, конечно. Особенно в детстве. Дети ведь и более жестоки, и непосредственны, и открыты в своих эмоциях. Я выросла на большом ташкентском дворе. Там было лучше, теснее в «национальном» смысле, чем в каком-нибудь однородном обществе. Ведь в Узбекистане проживало свыше ста национальностей. И на том дворе всем доставалось — русским, украинцам, армянам, татарам... Если армянин, то непременно «ара»... Ну и так далее. Детки, цветы жизни... Зато я умела драться и на всю жизнь запомнила: никогда нельзя заискивать перед быдлом и водиться с тем, кого не считаешь себе равным. Я имею в виду не национальный аспект. Но он очень примыкает ко всему остальному. Инстинкты маленького человека вытекают из инстинктов племенных. С другой стороны, не было искушения казаться не тем, что я есть, а это держит в тонусе, в здоровом ощущении пропорций общества, его климата. У меня так называемый «средиземноморский» тип внешности — когда я стала попадать заграницу, меня принимали то за испанку, то за итальянку, то за гречанку, то за интеллигентную арабку... Но в «наших советских палестинах» во мне всегда опознавали именно ту, кем я была и есть: еврейку. И я точно знала, когда с кислой улыбочкой спрашивали: «А ты евреечка?» — знала, от эдакой сладости надо держаться подальше. Никогда не возникал соблазн как-то иначе назваться, взять псевдоним. Ну, возможно, сказывались семейные нравы. Дед говорил мне в детстве: «Туда, где тебя любят, ходи нечасто. Туда, где не любят, ногой не ступи». Когда в момент перелома общества в конце 80-х я почувствовала, что уж о-о-очень не любят, просто уехала из страны и никогда об этом не пожалела. Вы понимаете теперь, почему мне безразличны высказывания любого на мой счет? А праведники... Встречала их, много раз видела по телевидению в Израиле, много читала... Лично знаю азербайджанцев, которые прятали армян во время событий в Баку. Вот, кстати, неплохо бы на российском телевидении сделать цикл передач о людях, слушающих свое сердце. Здесь, в Израиле, целая процедура: им дают гражданство, они приезжают, сажают деревья — именные. И есть большая Роща Праведников. Ну,вот вам: Оскар Шиндлер (он похоронен в Иерусалиме), Рауль Валленберг... Их очень много. Достаточно, чтобы хотелось продолжать жить среди людей, с людьми, ради людей.

— Шиндлер, Валленберг — уже хрестоматия. Я о личном опыте, Дина Ильинична, негативном и позитивном.

— Ну меня-то никто не прятал, Бог пока миловал. А негативный опыт не люблю выставлять на обозрение, это в характере: предпочитаю выступать с позиции благополучия и полного владения ситуацией. Скажу только, что главным побудительным мотивом уехать в 90-м году из страны моего единственного языка был эпизод, когда десятилетний сын явился из школы с пришпиленной к воротнику запиской (он не заметил, как налепили): «Я жид». Тогда кровь бросилась мне в голову... Но по прошествии четверти века, чтобы уравновесить впечатление, могу сказать, что по сравнению с горящими синагогами во Франции или в Бельгии в России не столь тревожно. И давайте поскорее перейдем на что-то более разнообразное. В мире так много других тем…

— Обязательно свернем. Я лишь пытаюсь с вашей помощью понять, почему чаще удается сплотить на ненависти, а не на любви.

— Да, это действительно один из самых интересных вопросов (для меня) в деле постижения человеческой природы. Это вообще один из базисных вопросов: литературы, философии, искусства в целом. Думаю, причина в том, что добро, любовь всегда несут личностные приметы, они направлены на выполнение конкретного действия, на улучшение: ситуации, человека, чувства, пространства жизни. Кроме того, добро правдиво и исключает демагогию. Последняя — одежда лжи, а массой всегда легче управлять, вооружившись очередным враньем. Причем демагогия ненависти искрит ярче и воспаляет гораздо быстрее и проще. Кроме того, не забывайте о племенных истоках низменной человеческой природы, об инстинктивном напряжении при виде «чужого». Чтобы побороть это в человеческой особи, нужны века культуры и сотни тысяч примеров добра, начиная с семьи и продолжая далее по всей длине жизни… Впрочем, как я упоминала выше на примере Германии прошлого века — и не только Германии, что я к ней прицепилась! — и они не помогают. Проследите все кампании национальных конфликтов, причины и рычаги создания боевых организаций, покопайтесь... Непременно обнаружите в зародыше какой-нибудь ненавистнический миф, вокруг которого сплачивается зло и ненависть. При этом всегда находится лидер, ведущий за собой толпу... Все это, как говорите вы, хрестоматия. Увы, человеческая история «масс» очень редко выходит за ее рамки.

— Владимир Познер рассказывал мне, что долго ненавидел немцев. Потом примирился: его дочь два десятка лет живет в Германии, внук говорит на дойч… Вспомнил об этом, поскольку и вы уже несколько раз споткнулись о немцев. «Родовая» травма?

— Именно: родовая… Я споткнулась о них в середине прошлого века. Любая подобная травма, особенно у художника, не что иное, как наличие воображения. Ну и некоторое знание истории. От таких травм легко излечиться, отбив память и воображение. Этим, кстати, с большим успехом занимаются сегодня западные либералы. Хочу внести ясность в наш разговор. Я никого не «ненавижу». Особенно, когда речь идет о целом народе. Народ невозможно ни «любить», ни «ненавидеть» — даже свой собственный. И то, и другое — патология. Любить или ненавидеть можно отдельного человека. А я — писатель, человек штучной кропотливой работы, человек детали, отдельного жеста, неожиданного образа, парадокса, «опрокидывания факта». Мне показалось, вы как-то все хотите назвать, обозначить, поднять вопрос и тут же найти решение. Это «журналистская травма»? Жизнь — дрожащая, неуловимо, ежесекундно меняющаяся река. «Миллионнопричинная...» Тем более — жизнь народа... Это великая и страшно трудная тайна, которую и разгадывает искусство. Художнику же ненависть вообще противопоказана, как и излишнее увлечение религией, например. Я, как вы понимаете, живу в очень трудной стране, окруженной не просто врагами, а такими врагами, которые намерены (и неустанно добиваются этого, и неустанно это проговаривают) уничтожить мою страну до последнего обитателя. Казалось бы, чего проще — возненавидеть арабов? Но я сейчас пишу огромный роман в двух книгах, где главный герой по отцу — араб. И я (как это обычно со мною бывает) влюблена, обожаю, жизнь отдам... И так далее. Художник, как кошка, лечится какими-то своими травками.

— Хотел пошутить про травку, но вы так серьезно на все отвечаете… А что до желания найти готовые рецепты, у кого же их спрашивать, если не у писателей да философов?

— Ну почему же, травкой исцелялись испокон веков, это вовсе не шутка, а, как и алкоголь, вполне действенная и подчас благословенная штука. У нас в Израиле марихуану вот-вот объявят лекарством. У меня есть друг, писатель, который с юности курит гашиш. И на полном серьезе уверял меня, что без этого настоящего вдохновения не бывает. Советовал: «Ты попробуй!» Что касается поиска готовых рецептов, особенно «у писателей да философов», мне вспомнились слова старой советской песни: «Не кочегары мы, не плотники, да!» Философ и писатель — персоны, занятые настолько разными делами, что их даже через запятую перечислять нельзя. Философ развинчивает мир на составные части; писатель создает вселенную. Набоков считал, что литература не занимается «страданиями угнетенных», «большими идеями» и прочим вздором, что она (передаю по смыслу, не помню дословно) творит миры, где на таинственной глубине проплывают тени затонувших кораблей. Флобер писал, что в литературе из формы рождается идея (не наоборот!), а блистательный английский писатель Лоренс Даррелл (тут запомнила буквально): «Роман есть акт гадания на кишках, а не отчет о матче в городки на первенство деревни». Готовые рецепты литературу убивают, а философия вся состоит из рецептов определенного человека, строящего собственную систему. И никакой писатель не властитель дум, эту глупость тоже надо забыть. Он властвует лишь над своими фантазиями, тенями в придуманном театре. Возьмите великого Толстого, перед которым преклоняюсь. Все его трактаты, рассуждения о мироустройстве не стоят, как говорил Чехов, лошадки из «Холстомера». Так и есть! Писатель не должен философствовать, он — волшебник, фокусник, его задача создавать свои миры. По поводу же того, что «серьезно отвечаю»... Помилуйте, но у вас ведь и вопросы — не кот чихнул. К тому же я Дева по гороскопу.

— В итоге последовали совету, покурили травку? По принципу, что в жизни все надо испробовать. Правда, Леонид Ярмольник в какой-то телерекламе уточнял, мол, дегустировать стоит лишь лучшее…

— С травкой как-то не пришлось, руки не дошли. Даже обычные сигареты никогда не курила, я астматик. Алкоголь не очень люблю… Ну немного вина, возможно, иногда хорошего пива. Что касается идеи пробовать только лучшее… Для писателя это необязательно. Необязательно лучшее, и даже пробовать необязательно. У писателя должен быть в наличии мощный орган чувств: воображение. И тогда неважно, пробовала ли я наркотики. Если мне где-то надо будет изобразить наркомана в ломке, сделаю это «в служебном порядке». Воображение плюс детальная осведомленность, что сегодня тоже не является проблемой.

— Влюбляться в чужую книгу вам приходилось? Вот так, чтобы «Ну почему не я?».

— О, ну это — любимое дело! В молодости так прямо давила регулярная тоска, сейчас чуток отпустило, научилась понимать механизмы природы индивидуальности творчества и каждого отдельного текста. Хотя бывает… Я же, как любой «человек книги», порабощена письменностью вообще, погружена в это месиво, в стихию — неважно, кто создатель того или другого озера-океана. Влюбленность… сейчас для меня это уже слишком сильное слово. Скорее, восхищение тем или другим отрывком, фразой, деталью… Восхищение мастерством. Когда сама пишу, стараюсь чужую прозу не читать, лишь то, что относится к предмету моей работы либо совпадает с ней по тональности. Набоков очень помогает, Бунин, Чехов. Предварю следующий, вытекающий из этого вопрос: кем из современных писателей в последнее время восхищалась, в какую книгу влюблялась. На эти вопросы не отвечаю. У меня куча приятелей-коллег-писателей. Земля не перестает рожать таланты, но назвать кого-то, выделить что-то и не отметить другое… Всегда этого избегаю.

— Не хотите говорить о чужих книгах, расскажите о своем новом романе «Русская канарейка». Почему такое название?

— Я из тех писателей, которым читатели несут на встречи всевозможные подарки, начиная с мягких игрушек, фарфоровых фигурок и заканчивая вязаными шарфиками с носками. Когда презентовала «Синдром Петрушки», дарили ангелов. Боже мой, огромное количество ангелов! Они приходили ко мне с разных сторон, почти в каждой аудитории. Хотя, конечно, чаще всего приносят рукописи, собственные романы, сборники стихов под названием «И встает любовь». Потом полночи читаю в гостинице эти тексты, что-то оставляю в номере, часть увожу с собой, выписываю телефоны и электронные адреса для связи… И вот однажды в книжном магазине, кажется, это был московский «Библио-Глобус», ко мне подошел высокого роста человек, поставил на стол фарфоровую птичку и положил зеленую брошюру. В отеле я ее посмотрела. Она называлась «Русская канарейка вчера, сегодня и завтра». Начала читать и попала в удивительный мир, где канареек выводят, кормят, учат петь, всерьез обсуждают, нужно ли добавлять им в пищу красный перец или же ограничиться льняным семенем. Ну и так далее. Поняла, что, как и в случае с «Синдромом Петрушки», имею дело с сумасшедшими, прекрасными людьми, бескорыстными фанатиками, одержимыми любовью в данном случае к певчим птахам. И тут со мной что-то случилось, в башке прокрутились какие-то винтики, грянул гром, и я вдруг увидела: это же готовое название для романа — «Русская канарейка»! А далее произошли разные удивительные события из разряда связи с астралом. Я возвращаюсь из России в Израиль, начинаю подспудно думать о новой книге, хотя морально и физически еще истощена вышедшей недавно трилогией. Вспоминаю о приятельнице из Алма-Аты, которую никогда не видела. У меня целый косяк заочных знакомых и даже друзей! Мы можем переписываться, перезваниваться годами, но ни разу не встретиться. Вот так сложилось. С Настей из Казахстана нас сблизила тема кукол. Она ими профессионально занимается, а я в тот момент изучала ради книги. Казалось бы, тема исчерпана, страница перевернута, но я не забыла рассказ пятилетней давности о старом дяде Насти, который не захотел жить, ушел из дома и умер, заморив себя голодом. Я помнила: там был абзац о канарейках. Написала в Алма-Ату, и Настя ответила подробным письмом с рассказом, как в детстве она просыпалась от птичьего пения. И все, роман тоже начал петь, двигаться, развиваться. Он еще напоминал бесформенную плазму, эмбрион на этапе, когда не понять, мальчик родится или девочка, но это уже был живой, растущий организм. Тут главное — не навредить. Я стала искать высокого мужчину с бородкой, подарившего мне брошюру и фигурку птички. И нашла! Им оказался президент Фонда поддержки русской канарейки Роман Скибневский. Началась переписка. А потом я вдруг подумала: а что если Русская Канарейка — это кличка, конспиративное имя? И сюжет делает неожиданный поворот. Роман растет, как сталактит или сталагмит, сам себя строит. Как писать эту книгу, я поняла, побывав в прошлом году в Австрии. Новый роман — поход на систему озер, ожерелье повестей. Каждая глава вроде бы автономна, но они соединены воедино невидимой подземной рекой. События происходят в Одессе начала прошлого века и в Алма-Ате, сперва развиваются параллельно, а потом нити переплетаются, завязываются в тугие узлы. Мне захотелось проследить линию судьбы человека без прошлого, без личной истории. Это мальчик из кантонистов. Вы ведь знаете, да? Так называли еврейских детей-рекрутов, которым император Николай I ввел воинскую повинность. Дедушка моего мужа был кантонистом. Правда, добрый полковой священник не крестил его в православие, сказал: «Ты — карафел». Отсюда и фамилия — Карафелов. А моего героя крестили, и стал он николаевским солдатом Никитой Михайловым, хотя помнил, что раньше его звали Эттингер. Ну а дальше — революция, война, Палестина, Алма-Ата… Телега романа валко перемещается от одного условного озера к другому, обрастая десятками новых действующих лиц.

— Вы рисуете на бумаге генеалогическое древо для них?

— Обязательно! Я должна четко представлять, кто, где и когда родился. Для меня это абсолютно живые люди, подлинные до малейших деталей. Они ко мне приходят, я с ними разговариваю... Потом, когда книга написана и издана, я отпускаю героев, забываю о них. Никогда не перечитываю свои старые произведения, не возвращаюсь к ним. Если спросите, чем Захар Кордовин из «Белой голубки Кордовы» отличается от кукольника из «Синдрома Петрушки», не отвечу, поскольку не помню. Сейчас я живу другим, пишу историю любви героя «Русской канарейки» к синеглазой кудрявой девочке. Внешне очаровательному созданию и редкой мерзавке. Она поломала жизнь отвергнутому бедолаге. Прекрасный певец, контратенор, оставляет музыку, идет в армию, служит снайпером в самых тяжелых войсках, попадает в группу, сопровождающую гражданские самолеты. (На рейсах EL AL по-прежнему летают люди в штатском, в чью задачу входит выявление и обезвреживание террористов.) Потом бывшего контртенора зовут в контрразведку, он становится оперативником, которому приходится выполнять разные задания, в том числе, за гранью фола… Далее пересказывать сюжет не стану, иначе читать будет скучно.

— Когда рассчитываете закончить «Канарейку»? Планируете с ней тур по городам и весям?

— Я суеверна, как деревенская баба. Помните хорошую поговорку — хочешь насмешить Господа, расскажи ему о своих планах? Роман идет как-то особенно трудно, тащу его, как баржу. Но работаю уже над вторым томом, робко надеюсь к весне закончить и издать книгу целиком. Тогда, конечно, приеду. Думаю, в апреле. Ну и издательство наверняка рассчитывает на мое представительство в книжных магазинах.

— Значит, в Россию все-таки по долгу? По делу. Срочно…

— Вам политкорректно ответить или честно? Была бы моя воля, никуда из дома не выходила бы. Сидела бы тут и работала. Я интроверт по убеждению, хотя в юности производила впечатление яркого экстраверта, отличалась диким темпераментом, напоминала гаубицу, бьющую наповал. В школе, помню, вечно фонтанировала. Притом что в действительности стремилась остаться одна. Я улитка, не желающая вылезать из домика. Но встречи с читателями долгое время, пока книги не стали издаваться большими тиражами, были основным источником моего дохода, способом заработать на жизнь. Поэтому в Россию, где живет большая часть моей аудитории, езжу не для отдыха. По делу, по языку, вот именно — по долгу. Работа, читатели, обязательства, друзья... Для меня Россия — долг в самых разнообразных смыслах этого многоликого слова. Уважаю людей долга и сама всегда стараюсь платить по счетам. Отдыхаю в других местах. Не в России и не в Израиле.

— Логично спросить: где? Или так: а Израиль? Он для вас что?

— Для меня настоящий отдых, такой вздох, «перемена взгляда» — Италия. Практически любое место, город или городок. Там нет культурных провинций. В машине кончается бензин, заезжаешь на заправку, заходишь полюбопытствовать в соседнюю церквушку и обнаруживаешь фреску Джотто или росписи Тинторетто… И так далее. Голландию люблю за другое — за Амстердам, благородство, несуетность… Чехию обожаю, тоже — любую деревню. Германия очень нравится — архитектурно, пейзажно, разумностью быта, порядком. Но я быстро устаю от немецкого языка вокруг и за спиной… Впрочем, это уже мои личные проблемы. Вот Грецию недавно оценила, острова. Мне вообще нравятся старые культуры, старые имена, умудренная часть человечества. Никогда не тянуло ни в какой Таиланд, хотя, говорят, там очень красиво и удобно… А Израиль — это дом, семья, плотное окружение близких, все имеют ко всем какое-то отношение. Очень тонусная, напряженная страна; отношусь к ней ревностно: недостатки раздражают, безобразия бесят, достижения умиляют сверх всякой меры. Как в семье: весь день держишь себя в руках — на работе, в транспорте, на встрече со знакомыми… И вот оказываешься дома, среди своих… Меняешь туфли на тапочки и тут уж спускаешь собак и на мужа, и на дочь, и на сына, и даже на пса. Но когда в семье что-то случается — жизнь не мила. То есть тоже — долг, долг, долг. Вот примерно так.

— Получается, вы кругом всем должны? Хоть и стараетесь платить по счетам…

— Ну это зависит от того, как к жизни относишься. Если как к положенному тебе празднику типа «папа вывел на карусели покататься», тогда, конечно, париться — зачем? Если понимаешь, что и сама жизнь, и те бонусы, которые к ней приложены: судьба, какой-то там дар (музыкальный, литературный — неважно) выданы тебе не «пройтись-прошвырнуться», а в долг, который отдавать надо с высокими процентами… тогда дело другое. Это, если хотите, вопрос религиозный: есть Бог или его нет. Собственно, это — главный вопрос, который меня в жизни занимает. В литературе тоже. В этом я неоригинальна.

— Кстати, о празднике. Собственный юбилей как отметили?

— Я совершенно равнодушна к датам. К своим — тем более. Никогда ничего не отмечаю, потому что не помню. Живу не датами, а иными зацепками. В семейной истории по этому поводу есть несколько анекдотов (на тему, что я — монстр). Один из них: однажды в Малеевке Борис, мой муж, лежа вечером на диване и задумчиво глядя в потолок, произнес: «Хм… А мне сегодня исполнилось сорок лет…» Я странно веду хронологию жизнеощущения: по книгам. Скажем, у кого-то молодость — самая счастливая пора, а для меня последние лет десять жизни. За этот отрезок времени очень много написала. Когда работаю, родные знают: лучше лишний раз не подходить, не отвлекать. Конечно, любой писатель — человек с определенными психическими отклонениями. Мое настроение вечером зависит от одного: как я потрудилась с утра.

— И 19 сентября писали?

— Конечно. Как можно не работать? Не умею расслабляться и отдыхать. Знаете, я ведь выросла в семье очень деспотичного отца. Когда-нибудь обязательно напишу о нем. Это будет отдельная, болезненная вещь. Мы всегда находились с ним в некой конфронтации, но он приучил меня работать. Это его фраза: «Надо сократить Дине ее арычное время». В жаркие дни в Ташкенте, а таких было большинство, мы заходили по колено в арыки и стояли в прохладной воде, остывали. Отец же требовал, чтобы я не прохлаждалась, а работала. Так было всю жизнь! Отец умер в марте этого года. Каждое утро я звонила, спрашивала о самочувствии, а в ответ слышала: «Работай, негр!» Иногда не выдерживала и возмущалась: «Папа, мне почти шестьдесят, я лауреат литературных премий, мои книги переведены на двадцать девять языков и изданы миллионными тиражами!» Но он и слушать не хотел. Иногда мне кажется, что из-за отца я выросла несвободным человеком, до сих пор оглядываюсь на него, тем не менее он дал мне мощный посыл. Человек всегда должен быть занят делом. Тем, для которого создан. Уже перед смертью отец признался, что у меня были отличные способности в лепке. Но он говорил: «Женщина — скульптор? Через мой труп!»

— А почему вы музыкантом не стали?

— Консерваторию окончила с отличием, но с раннего возраста начала писать, печататься в журнале «Юность», в 24 года вступила в Союз писателей и игру на фортепиано всегда воспринимала как помеху.

— Поэтому и пианино у вас дома нет? Правда, скрипка на стене висит…

— Это виола д’амур. Видите, сколько на ней колков? Сестра подарила, я повесила. Для красоты. Ко мне это не имеет никакого отношения. А за рояль я не садилась лет тридцать. Всегда так ухожу — сразу. С первым мужем рассталась в один момент. И от музыки ушла. Долго не могла посещать концерты, лишь недавно стала появляться. В машине постоянно включаю классику — Моцарт, Бетховен, Шопен… Нередко плачу, когда слушаю. Это несбывшаяся моя жизнь, область, в которой я не удалась. Хотя, конечно, грех жаловаться. У меня нет неопубликованных произведений. Может, только повесть «На Верхней Масловке», по которой потом сняли фильм с блистательной Алисой Фрейндлих, поначалу отвергли. Я даже подумала, что наконец-то написала нечто стоящее. В журнале «Знамя» дама с нетривиальным именем типа Эльвира или Эдгара говорила мне, изящно покачивая ногой в красивой босоножке: «Это же беллетристика». Я пыталась возразить: «Но и Антон Павлович Чехов называл себя беллетристом». Сказанное не произвело эффекта на литературную даму, но через месяц вышла моя книга, у «Масловки» тоже все сложилось хорошо… Нет, я очень удачливый писатель.

— Издатель диктует вам сроки, когда надо сдавать рукопись?

— Я никому ничего не должна. Как та кошка, которая гуляет сама по себе. Заранее не заключаю никаких договоров. Могу неохотно сказать: мол, есть замысел нового романа, наверное, скоро начну писать. И все! Даже из суеверия не говорю о незаконченной вещи. Когда закончу, сообщу. Ждите!

— Ждем.

— Даст Бог, весной увидимся…

Маале-Адумим, Израиль — Москва

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера