В начале 80-х для интеллигента без страха и упрека любить Тарковского было почти обязательно. "Правильный" лайфстайл подразумевал неподдельный интерес к режиссеру. Своим его считали и православные диссиденты, и рериховцы (Тарковский, если кто не знает, сам прошел посвящение у последователей модного Махариши). В его фильмах каждый находил свой кусок правды и необходимые для полноценного общения культурные коды. Его обожали и эмигранты, но уже с оттенком ностальгии. "Можно купить 200 граммов ветчины на завтрак и не надо запасать, а еще смотрели Тарковского по видеомагнитофону, здесь его дают свободно", - когда-то писала из Массачусетса подруга мамы одной моей знакомой. В общем, дуб - дерево, роза - цветок, Пушкин - главный русский поэт, Тарковский - наш величайший режиссер.
Разумеется, о Тарковском написано немало. Но одно дело размышления просвещенного искусствоведа. Совсем иную цену имеют записи человека, приближенного к телу. Именно таковы воспоминания Лейлы Александер-Гарретт, переводчицы, секретаря и друга Тарковского. В основе - драматичная история съемок "Жертвоприношения", главного, по мнению самого Тарковского, его фильма. Несмотря на очень личную дружбу, специально приукрасить своего героя автор не пытается. Мастер выглядит человеком мечущимся. И запутавшимся. В семейных отношениях - вот уж для кого, но для жены режиссера Ларисы Александер-Гарретт не жалеет черной краски. В жизненных планах: решение об эмиграции давалось мучительно. И в творческих поисках. Симпатии симпатиями, но наладить взаимодействие с бывшей "труппой" Бергмана ("бергмановской мафией", как шутливо говорил Тарковский) оказалось непросто - слишком отличались подходы и манеры русского и шведского мэтров. Да еще продюсеры... Если в Союзе Тарковского резали ("Страсти по Андрею"), травили и не пущали, то в Швеции разбейся, но выполни контракт и уложи время фильма в заданные рамки. На строгое письмо директора Шведского киноинститута Тарковский вынужден ответить: или у вас будет картина Тарковского, или очередной "коммерческий фильм длиной 130 минут". Потом еще была не очень приятная ситуация, когда "Жертвоприношение" обошла каннская "Золотая пальмовая ветвь", несмотря на все рыдания "фестивальных львов" и прочей кинообщественности.
Парадокс, но смерть Тарковского описана так, что вызывает у читателя странное чувство свободы - перемешанного, конечно, со щемящей горечью. Перед смертью Тарковский на удивление спокоен и умиротворен. Здесь уже точно не надо было укладываться в 130 минут. Может, поэтому?..
