Максим Кантор - одна из самых скандальных литературных фигур. Мало о ком столько спорили. Разве что о Георгии Владимове с его романом о генерале Власове, Дмитрии Галковском с его памфлетами против шестидесятников и "Бесконечным тупиком". Но это было давно или очень давно. Кантор же подвергся освистыванию пополам с овациями в последние годы - после выхода в свет "Учебника рисования". Возмутителем спокойствия и козлом отпущения изрядно порядочная публика назначила Кантора за то, что он взялся разрушить несколько интеллигентских мифов, пользующихся правом неприкосновенности. Например, описал интеллигенцию 80-х как холуйское сословие, взыскующее не свободы для всех, но привилегий для избранных и статуса нового дворянства от "демократического" начальства. Всем было понятно, что стараниями Кантора сословие само себя высекло - это писателю и ставили в вину. Впрочем, тяжеловесность стиля, раздутый объем и избыточный авторский эгоцентризм давали и объективные причины для нападок.
Новая канторовская вещь "В ту сторону" уже гораздо скромнее объемом (256 страниц против давешних полутора тысяч) и заметно лучше написана. На этот раз речь идет об обанкротившихся вместе с мировой финансовой системой идеях современности - таких, как общество равных возможностей и либеральная демократия.
Начало книги выдержано в апокалиптических тонах. Падает индекс Доу-Джонса, встал "Крайслер", дешевеет нефть. Жить становится все хуже и все веселей. Героя книги, историка Татарникова, эти обстоятельства вроде как не должны волновать. Поскольку он лежит в палате для раковых больных без надежды на выздоровление. Но нет. Имея метастазы в легких, крови и печени, Татарников продолжает существовать, мыслить и решать глобальные проблемы современности. Спорить со старым марксистом Рихтером и соседом по палате Витей.
Сюжет книги - это история умирания главного героя. Рак у Кантора - метафора общемирового кризиса. А точнее, финансовой системы, подмявшей производство и вытеснившей реальные потребности людей мнимыми. Отсылки к солженицынскому "Раковому корпусу" (а возможно, и к толстовской "Смерти Ивана Ильича") очевидны. Читать это жутко, но скрытая драматургия текста держит крепко. Откуда она, эта драматургия, вот вопрос. Ведь сюжет книги условен, характеры едва намечены, все отдано на откуп драме идей. Вольно или невольно Кантор возвращает права давно забытому понятию "литератор", вытесненному бойкими беллетристами и райтерами. После первых страниц вспоминаются давно и надежно похороненные в тайниках коллективного сознания тени Розанова, Белинского, Бунина (в ипостаси автора "Окаянных дней") и многих других. Речь не о том, соответствует ли Кантор этому гамбургскому счету (а кто сейчас ему соответствует?). Но о том, что он с успехом возрождает традицию большого публицистического жанра. Расцветшего было в период горбачевской гласности, когда возникла иллюзия того, что массы допущены в политику, и отброшенного за ненадобностью в эпоху тотальной эффективности.
