Как это часто бывает на театре: слухи о готовящемся в "Сатириконе" "Синем чудовище" Карло Гоцци в постановке Константина Райкина намного опередили премьеру. Счастливчики, попавшие на весенние просмотры "для пап и мам", рассказывают о небывалом зрелище и виртуозности совсем молодых артистов-дебютантов... На этой неделе художественный руководитель "Сатирикона"
Константин Райкин
откроет новым спектаклем двадцать первый сезон, приняв в труппу свой выпускной курс, чтобы очередной раз начать все сначала.
- Константин Аркадьевич, если попытаться из ваших публичных высказываний составить частотный словарь, то первое место займет слово "успех". Когда его повторяет, ну, к примеру, Табаков, то тут же рапортует о финансовых достижениях и больших зарплатах артистов. Вы тоже хорошо платите?
- Олег Павлович, конечно, администратор замечательный. Но я лично ему говорил и прилюдно, потому могу повторить: мне эта его манера бравировать своим материальным достатком не нравится. МХТ - театр, находящийся на особом положении. Одна из главных команд страны. Так уж повелось исторически. Гранты, рестораны... Мы же дотацию получаем гораздо меньшую, чем любой московский театр. У кормушки самые последние. Слава богу, не "академики", что дает нам возможность в дальнейшем поэтапно приватизироваться.
Просто Табаков совсем другой человек. Он сыграл и играет в моей жизни очень серьезную роль - старший товарищ. Мы сидели десять лет в одной гримерке, и именно у него я спрашивал когда-то, как избавиться от бесконечных диких сомнений. Я каждую минуту на сцене был не уверен в себе. Он ответил, мол, надо поиметь один внятный успех и понять, что ты интересен.
Помогло?
- Для меня его формула вообще не работает. Я по природе, по генотипу совсем не самоуверенный человек. Как это можно, "поимев успех", раз и навсегда понять, что ты интересен? А потом другая роль, и где гарантия сыграть ее столь же успешно?
Вы начали строить свой театр двадцать лет назад, когда публика от театра отвернулась. Вами двигало желание ее вернуть?
- Да, конечно. Неполный зал - это всегда унизительно, всегда печально. И когда во время действия уходят - печально. Даже если в туалет. Значит, я проиграл соревнование мочевому пузырю.
Такая зависимость от зала не унизительна?
- Такая нет. А вот от зависимости жизненной в буквальном смысле слова, от стоимости билетов, от частоты играемых спектаклей хотелось бы уйти. Отчасти поэтому и затеяли строительство культурного комплекса. Во имя независимости. Чтобы зарабатывание шло не только и не столько за счет театра.
Сейчас принято рассуждать о новых театральных моделях. Если бы с нуля начинали, какую избрали бы?
- Я человек старомодный, все равно строил бы театр-дом. Правда, с одной стороны, все время говорю об этом, строю, и в какой-то мере, мне кажется, построил, а с другой - состав труппы постоянно меняется, обновляется... Вон висит на стене фотография из спектакля "Шантеклер". Прошло с той премьеры лет шесть или семь, сейчас только четыре артиста из тех у нас служат. Другим предложил уйти... Кто-то ушел сам.
Прямо не дом, а детдом, во главе с Карабасом Барабасом.
- Нет, дом. С крышей над головой. Здесь хорошо тем, кто работает, а не клянется друг другу в вечной верности. Ни я им, ни они мне. И в семье кто-то уезжает, кто-то рождается, кто-то женится, разводится, приводит любовницу. Я понимаю, у нас нужно много вкалывать, и это может расходиться с чьими-то коммерческими интересами. А иногда и творческими, когда я не вижу перспектив. Да, я сам, все время повторяющий одно и то же, могу в конце концов осточертеть. Есть основной костяк, артисты, которых я бы назвал мастерами, - Денис Суханов, Лика Нифонтова, Григорий Сиятвинда...
Когда лет через десять - пятнадцать самому понадобится старушка-партнерша, где возьмете?
- Приглашу. Играли же у нас и Стеклов, и Филиппенко, и Фоменко.
Зато никогда не превратитесь в террариум единомышленников.
- Не люблю этих ревнивых. Знаю точно, если тебя не хотят, ничем не заставишь. Творчество все-таки дело добровольное, более того - инициативное. Когда вижу, что актер не рад, получив роль, вопрос с ним для меня внутренне уже решен. Он может быть очень хорошим артистом, но если театр нужен ему формально, как порт приписки, я не могу и не хочу его заинтересовывать. Насильно.
И никаких мук совести?
- Расскажу честно. У меня погиб студент. Вторая гибель на курсе, на этот раз от передозировки. Когда я очнулся от шока, меня не покидало ощущение вины. Почти до безумия. Он был очень одаренный парень, и в то время я репетировал с ним Гамлета. Большой отрывок, сцену с матерью. Я тогда из-за него не поехал никуда на каникулы, понимал - не успеваем. Мне было интересно. Потом уже вспомнил, как на разборе он несколько раз засыпал, но я думал, что просто не увлекателен, не интересен, элементарен для него, склонного к режиссуре. Я верил ему, считал в завязке. Не сумел отвлечь его работой. Понимаю, невозможно соперничать с физиологией, и все-таки...
Я не в силах работать с людьми, которые не чрезвычайно хотят работать. Почему я в принципе люблю репетировать с молодыми? Они очень хотят уметь.
- Лелеете комплекс ученичества?
- Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы осознать: мы занимаемся делом, до конца непознаваемым. Талантливому режиссеру не нужны твои старые умения. Он их не любит заведомо и готов тебя немедленно уличить в заштампованности, в имитации живого процесса. Ему надо тебя раздеть и заставить сыграть, как природа повелела.
- У вашей режиссуры тот же импульс?
- Начнем с того, что до сих пор я с трудом называю себя режиссером. Поставив 20 спектаклей, стабильно успешных без моего актерского участия...
- В переводе на русский это означает: приглашенный режиссер не может принести театру успех спектаклем без актера Райкина?
- Может. Но это бывает нечасто. Наверное, никто, как я, не чувствует этот зал, его энергетику и зрителя, сюда приходящего. Я точно знаю, как здесь нужно строить сцену, чтобы удержать внимание.
- Вы начинали вместе с Валерием Фокиным. И в "Щуке", и в "Современнике". Он повлиял на становление режиссера Райкина?
- Мне с ним было очень хорошо, и я с большой любовью вспоминаю наши времена. При этом и то, что мы разошлись, - тоже очень хорошо. Не конфликтно, а просто как бы каждый по своим делам. Валера ведь человек жесткий и выжигает поле вокруг себя в смысле надежд на какие-то собственные амбиции. Он такой - единоличник и, может быть, прав в какой-то степени.
- Но на что-то опирается ваша режиссура?
- Всегда на хорошую драматургию. Актерскую, которая будит мою фантазию. Я ставил Шекспира, Мольера, Гольдони, Островского, Гоцци. Это все очень разные драматурги, но для меня есть в них какой-то глубинный общий знаменатель - мощные характеры, высокий накал страстей, возможность трактовки и образного переосмысления.
- И любимый Вами МакДонах из той же компании?
- Для меня - да. Драматург, на котором надо учиться в театральной школе. Петелька - крючочек, петелька - крючочек: абсолютно точно психологически все выстроено. Мне он кажется лучшим современным драматургом. У нас так писать сейчас не умеет никто. Глубоко, горько и очень смешно. С настоящим знанием человека и большой сердечной болью за него, порой даже граничащей с сентиментальностью. Мы поставили, по-моему, две его лучших пьесы и, мне кажется, почувствовали. Артисты, во всяком случае, замечательно играют.
- Так это для малой сцены, для избранных.
- Театральную публику составляет столь малое количество народа, что она уже отобранная, уже элита. К слову, и по этой причине театр всегда будет востребован, даже из соображений моды и чувства престижа. Вы видели? Не попали? А вот я попал.
На малой сцене мне тоже интересно ставить. Устаю от своего полигона, от необходимости постоянно ощущать 23-й ряд. Надо иногда с микроскопом работать, с увеличительным стеклом - меленько, подробненько.
- МакДонах, конечно, замечательный автор. Но, по-моему, современному театру не хватает гражданского темперамента, прямого разговора о времени и о нас.
- Я не люблю прямых высказываний, как и фиг в кармане. Объелся ими за свою жизнь. Считаю, что на каком-то этапе творческого развития это очень мешало папе. Ужасно, когда такому гениальному артисту приходилось говорить о шпунтах, гайках и вообще об экономике. Этакий театр при Госплане. Мне это неинтересно.
- И все же история большинства театров начиналась с открытия своего современного автора: Чехова ли, Розова.
- Не всегда. Вахтанговцы ведут летоисчисление от "Принцессы Турандот" Гоцци...
- Верно, но они предельно его актуализировали.
- Как и мы свое "Синее чудовище". И это, считаю, абсолютно правильно. Комедия дель арте - далекий от нас жанр и совершенно не русский. Великий спектакль Стрелера "Арлекин" с легендарным Ферруччо Солери у нас прогорел бы.
- ???
- Уверен. Он для фестивалей, для театральных дегустаторов. Мы не приучены к такому откровенному театру представления. Нам нужно искать свой русский ход. Изобретение Вахтангова - полное погружение в обстоятельства, переживания по системе Станиславского и вдруг неожиданное перечеркивание шуткой. Ныряние и выныривание. Я помню, так играла Адельму Максакова, буря эмоций, до слез доходила и с легкостью шуткой возвращала зрителей в театр. Публика попадалась и с удовольствием это осознавала. Наш русский ход через цирк, в котором традиционные маски - клоуны-коверные.
- Плюс репризы. Не получится капустник?
- Нет, слишком мучительные страсти. Настоящая любовь и настоящая ненависть - не в жанре капустника. Да и история сама жесткая и во многом мрачная, а цирк дает свободу фантазии (здесь ведь масса чудес-волшебств в отличие от "Турандот") и снимает напряжение и пафос.
- Пафосу-то откуда взяться?
- Хотелось бы избежать нелюбимого мной слова "сатира", но у этой истории есть адрес. Чудовище - многоголовая гидра, семь телевизионных "журавлей" с камерами, которые возвышаются над нами, то заглядывая в глаза выступающему, то резко разворачиваясь к толпе. У него ни души, ни сердца. Страшное существо, похожее на динозавра.
- И страшнее зверя нет?
- Так часто бывает. Страшное зло рождается из гениальных изобретений человечества. Телевидение - гениальное изобретение, но, попав в руки безбожников, становится силой дьявольской.
- Вот уж действительно не русский ход, а русский код - до слез повеселиться. А казались несокрушимым оптимистом.
- Я - горестный оптимист.
