Говорят, когда в 1991 году Илья Кабаков придумал инсталляцию "Муха с крыльями" для ГМИИ имени Пушкина, его проект музей даже не стал рассматривать. Представьте, в центре должен был быть рисунок этой летающей красотки в окружении 132 страниц комментариев. И такое в Белый зал! Теперь же, когда у художника множество наград и почетный приз Венецианской биеннале (1993), и звание Кавалера ордена искусств и словесности Франции (1995), и звание почетного доктора Бернского университета (2000), перед ним открылись не только тяжелые двери "Винзавода" и "Гаража", но и ГМИИ.

Золотой рубль

Илья Кабаков, отмечающий в эти дни свое 75-летие, практически единственный современный русский художник, которому удалось занять уникальную нишу на мировой арт-сцене. Классик московского концептуализма, вот уже почти 20 лет живущий в США, смог добиться беспрецедентного успеха. Сегодня Кабаков вошел в первую пятерку самых дорогих современных художников мира и стал самым дорогим русским художником второй половины ХХ века. Его картина 1982 года "Жук" на лондонском аукционе Phillips de Pury & Co в феврале 2008 года была продана за 5,84 миллиона долларов. Когда-то в диалоге с Борисом Гройсом Кабаков обронил: "Уорхол и Пикассо имели в виду создание своей собственной валюты". В том смысле, что их работы стали таким же эквивалентом обмена, как доллар, франк или марка. Если продолжать аналогию, то Илья Кабаков для российского искусства это твердая валюта. Золотой рубль, который принимается музеями всех стран мира.

Парадокс в том, что на родине инсталляции Кабакова никто не видел, за исключением, разумеется, элиты арт-критики. Пять лет назад его 70-летний юбилей в России был отпразднован более чем скромно в ГТГ показали знаменитые альбомы "10 персонажей", созданные в начале 1970-х, а в Московском доме фотографии представили выставку фотографий, фрагментов из фильмов и видео. Юбиляр не появился, а на строительство тотальных инсталляций не нашлось средств.

Сегодня ситуация иная. Правда, нетрудно заметить, что в ожидаемый сюжет  возвращение победителя с триумфом ретроспектива в Москве не очень укладывается. Начать с того, что вообще-то любимый мотив Кабакова бегство. Еще в альбомах 19721974 годов появляются летающие человечки. Позже рождается инсталляция "Человек, улетевший в космос": зритель заглядывал в комнату, обклеенную вырезками из журналов, чтобы обнаружить кучу мусора и дыру в потолке. Когда инсталляции Кабакова стали появляться на Западе, один из кураторов восхитился тем, как художник сумел показать историю без героя. В том советском космосе, археологом которого выступил Кабаков, не было ни маршалов, ни стахановцев, ни пионеров. Была повседневность, представленная в виде руин, но не античных храмов, а социмперии. И было пространство, не слишком приспособленное для жизни, но пронизанное бодрым гулом оптимистичных песен. Покинутое обитателями, ушедшими в поисках лучшей доли. Но, что гораздо любопытнее, исчезали не только обитатели, но и автор. По крайней мере его присутствие было вовсе не очевидно. Одна из статей о Кабакове, появившаяся в 1989-м, имела подзаголовок "География Колобка". Колобок был одним из любимых героев московских концептуалистов. В его бегстве и от бабушки, и от дедушки обнаруживали признак "авангардного сознания …с разрушительным началом", а заодно и символ свободы.

Интересно, что, по признанию художника, единственная вещь, которую он любит, это машина. Средство для бегства. Одна из историй о его детстве как он, двухлетний, едва научившись ходить, подбегал к калитке и несся, не оборачиваясь, как угорелый несколько кварталов, пока его не отлавливала мама, чтобы со шлепками вернуть домой. В довоенном Днепропетровске на улицах вряд ли было много машин, так что побеги, к счастью, обходились без последствий. Но в 41-м слесарь Иосиф Кабаков отправляется на фронт, а семья, спасаясь от войны, покидает родные места и в своих странствиях добирается до Кавказа, а потом и до Самарканда. В 1943 году десятилетнего Илью определяют в школу при Институте живописи, скульптуры и архитектуры, которая была эвакуирована из Ленинграда. Когда год спустя школа вернулась в вымерший после блокады город на Неве, Кабаковы не смогли получить там разрешение на жительство, и мальчика благодаря рекомендации директора отправили в интернат московской художественной школы.

Два года школа размещалась в Троице-Сергиевой лавре, тогда абсолютно свободной от попечений монахов. Будущий концептуалист жил с мамой внутри… монастырской стены, пространство которой было перегорожено деревянными выгородками, а потом в келье. Интернат и его спальни были тут же, в лавре. Ни монастырская стена, ни кельи не отапливались и зимой поутру покрывались изнутри слоем сверкающего инея.

На этом фоне искусство воспринималось как волшебный мир, в который можно сбежать. Характерно признание Кабакова, что культура для него прин­цесса, обитающая за горами. Художник постоянно пишет ей письма, но никак не решается отправить. Рисование, работа стали еще одним способом эскапизма, ухода в прекрасный мир, где живут великие художники. Увы, едва ли не определяющая черта этого мира недостижимость. Три года скачи, не доскачешь. Это сознание разрыва, недостижимости, неудачи одно из самых существенных для творчества Кабакова.

Чердачный житель

Вообще-то это звучит странно для художника с мировым именем. Тем не менее очевидно, что образ героя, возвращающегося на белом коне с победой, явно не подходит интроверту Кабакову. По крайней мере сейчас он вместо автора-триумфатора представляет триумвират персонажей, объединенных тем, что они типичные неудачники. Сначала Кабаков придумывает Шарля Розенталя, ученика Малевича, который умер в безвестности, и рисует шестьдесят лет его творческой деятельности. Затем он сочиняет Кабакова-персонажа, ученика Розенталя, который как завзятый ретроград рисует пейзажи с трубами и пионерлагеря. Позже к ним присоединяется мифический молодой художник Игорь Спивак, земляк и, надо полагать, ученик Кабакова. Они мечтают создать настоящее искусство великое, прекрасное. Дотянуться-достучаться, так сказать, до небес. Они пишут и пишут, но их полотна похожи на бесконечные репродукции. Или на реди-мейды вроде дюшановского писсуара. Или на коллажи, объединяющие, допустим, "Письмо с фронта" Лактионова и супрематические фигуры Малевича в одном флаконе.

Но еще любопытнее другое. Умение работать с неудачей. Не в смысле смиряться или, напротив, биться лбом о стену. А в смысле видеть в ней художественный материал. Обнаруживать скрытые возможности, которые другие, "первые ученики", не замечают за ненадобностью. Будущий русский художник № 1 "первым учеником" никогда не был. В записках Кабакова есть воспоминание, как он переживает приговор авторитетного одноклассника: "Не колорист". О степени отчаяния "приговоренного" может дать представление одна его фраза: "Лучше бы у меня не было ноги, чем чувства цвета".

Гораздо позже, уже в 1980-е, другая "неудача" невозможность спрятаться "от всепронизывающего ветра идеологического языка" приведет Кабакова и его друзей Эрика Булатова, Олега Васильева, Виктора Пивоварова к отказу от бегства в старую классическую картину. Вместо "назад в прошлое" упрямое "здесь и сейчас". И если здесь и сейчас люди видят плакаты по технике безопасности, расписание выноса помойного ведра в коммуналке и портрет вождя на обложке журнала, значит, надо работать с этим. Не как с искусством как с предметами, такими же, как чашка, ложка и детская книжка. Так у Кабакова появляется тема мусора и "плохой вещи". Той, что, кажется, еще и нужна в обиходе вроде упомянутого расписания, но участь ее решена она уйдет в помойное ведро, в хаос "ничто", поглощающий жизнь. Мусорная куча у Кабакова примерно то же, что у Державина "река времен", уносящая все дела людей.

Видимо, этот мотив был и рефлексией над собственной жизнью, которая, на взгляд постороннего, выглядела вполне благополучно. Но с точки зрения художника утекала в никуда. Начиная со второго курса института им. Сурикова, Кабаков берется за иллюстрирование детских книжек. Это считалось хлебным делом. Забавно, что на строительство мастерской на Сретенском бульваре пошли деньги, которые он получил за оформление "детгизовской" книги Маршака "Дом, который построил Джек". Так в 1968 году у Кабакова впервые появляется в Москве не угол, а просторная чердачная обитель для работы.

Считается, что оформление дет­ских книг (а на его счету их полторы сотни) никак не повлияло на концептуальное творчество художника. Что настоящая, то есть "неофициальная", жизнь с обсуждением картин друзей, с чтением стихов, лекций, с появлением западных журналистов и коллекционеров шла параллельно. Эта жизнь Кабакова не имела ничего общего с "фрондой" он не участвовал ни в Бульдозерной выставке 1974 года, ни в нашумевшей выставке в павильоне "Пчеловодство". Он равно не хотел быть ни художественным диссидентом, ни официальным художником. Дух социального энтузиазма и коллективной эйфории для него был слишком памятен. Зато выставку Кабакова показала в своей парижской галерее Дина Верни.

Тем не менее трудно отделаться от мысли, что и знаменитые 10 альбомов Кабакова, и появление персонажей-авторов каким-то образом связаны с "книжным" опытом. А недавно, рассуждая о тотальных инсталляциях, он вдруг сопоставил их с детскими книгами. Ребенку никогда не придет в голову спросить, кто написал книгу или нарисовал зайчика. Так и зритель, входящий в инсталляцию, не спрашивает о ее авторстве.

Атлантида без берегов

Но самой большой удачей для Кабакова стала неудача Великой утопии. Ее руины фактически не заинтересовали никого, кроме него. С 1988 года он работает на Западе, реконструируя советский космос в изобретенном им жанре тотальных инсталляций. С 1989 года его соавтором становится будущая жена Эмилия родом из Днепропетровска. Они поженились в 1992-м. Фактически Кабаковы заново описали советскую Атлантиду, осуществив перевод с тарабарского диалекта идеологических самоназваний на язык философии и современного искусства. С другой стороны, они вписали поражение рационального социалистического проекта в европейскую традицию экзистенциального абсурда.

Кстати, это соединение рациональности и абсурда (последний, по мнению многих, род проявления мистических вещей) одна из самых странных черт творчества Кабакова. Потребность анализа, рефлексии ему присуща сверх меры. Как он заметил в своих записках, у него никогда не было желания "стать "естественным" идиотом, пусть даже и "художником". Пишет он блестяще. Говорит, видимо, еще лучше. Увы, нашей журналистской братии в этом не дано убедиться: сейчас он избегает интервьюеров, а прижатый к стенке необходимостью, на редкость немногословен. Когда-то было по-иному. В "Серых тетрадях" его старинного приятеля Виктора Пивоварова описывается давний случай, когда Кабаков часа два с жаром и полной отдачей объяснял водопроводчику, пришедшему починить кран на кухне, проблему трех уровней белого как предмета, как символа пустоты (смерти) и как светоносного пространства. Ошарашенный водопроводчик, говорят, был страшно горд. Хотя вряд ли понимал точно, в какие высшие сферы его влечет свободный ум собеседника.

Между прочим, история эта свидетельствует не только об увлеченности натуры и демократичности Ильи Иосифовича. За этим брезжит подспудная убежденность, что художнику не дано знать, как его слово иль произведение отзовется. Варианты могут быть самые неожиданные. К примеру, когда в вашингтонском музее показывали инсталляцию "Десять персонажей", самыми активными пропагандистами и поклонниками проекта оказались музейные смотрители, афроамериканцы. Оказалось, что показанный Кабаковым коммунальный мир им хорошо знаком они в нем выросли. Что ж, осталось посмотреть, как будут реагировать на московские инсталляции служительницы наших залов.