Архив   Авторы  
Рабочий момент съемок на Красной площади

Отщепенец
Искусство и культураСпецпроект

Александр Кабаков: «Политкорректность, которую я ненавижу, — это как старое средство против венерических болезней. Оно лишь подавляло симптомы, но человек в конце концов умирал»



 

Александр Кабаков в представлениях не нуждается. Автор нашумевшего в перестройку «Невозвращенца» — романа, предсказавшего едва ли не дословно новейшую историю России. С тех пор за Кабаковым закрепилась слава мастера антиутопий. Между тем его творчество многообразно: это и драматургия («Роль хрусталя в семейной жизни»), и стилизованные под сказы зарисовки московского быта («Московские сказки»), и блестящий по стилю роман «Все поправимо», и вновь антиутопия, но уже историческая, с привкусом акунинского ретро («Беглецъ»). Не так давно Александр Кабаков с другом и коллегой Евгением Поповым задумали создать книгу о Василии Аксенове. А также, как всегда в таких случаях, о времени и о себе. Корреспонденту «Итогов» писатель рассказал о прихотливых коллизиях современной истории и собственного творчества.

— Вы с Евгением Поповым задумали книгу о Василии Аксенове. Что-то в духе «Диалогов с Бродским», но от третьего лица?

— Мы пишем не биографию и не воспоминания. Это размышление, рассуждение на два голоса. Нам есть что сказать. У каждого человека есть свой любимый писатель, свой любимый друг. Мы с Поповым беседуем о нашем общем друге.

— Аксенов — один из ваших литературных учителей?

— Да. Все мои литературные амбиции укладываются в промежуток между двумя моими непрямыми учителями — Василием Аксеновым и Юрием Трифоновым. Это очень разные писатели, в чем-то противоположные. Меня обвиняли даже в подражании Аксенову, когда вышел цикл «Московские сказки». Ну а Трифонова нередко поминают в связи с романом «Все поправимо». Но, насколько я знаю, никто прежде не писал о жизни в военном городке в ранние 50-е и не делал героем фарцовщика. Разумеется, «Все поправимо» — это никакой не Трифонов, хотя бы потому, что там есть инъекция фантасмагории с Мефистофелем женского пола.

— Финал этого романа поругивали за излишнюю публицистичность.

— Да, дескать, буйные 90-е, дикий капитализм, грабиловка, бандиты, то, се. Мы все про это знаем. Из газет эти критики все знают, из телевидения. Но покажите мне роман о том, как из тихого еврейского мальчика и юного фарцовщика — а это судьба многих — вырастает мини-олигарх? И как этого мини-олигарха быстренько съедают совсем молодые волки комсомольско-кавказского разлива. Но и это не главное. Только покойная поэтесса Таня Бек поняла: роман вообще не об этом. Он о предательстве. Там эта дама-черт говорит герою: вы хотите узнать, какой мир позади вас. Оборачиваетесь — и он уже меняется. Все становится на другие места.

— Большинство воспринимает вас как автора «Невозвращенца». Обидно?

— Не большинство, к сожалению — все. После «Невозвращенца» я написал с десяток романов. «Невозвращенец» — не любимая мною и не самая интересная вещь. Но я понимаю: пытаться объяснить читателю что бы то ни было — глупо.

— За вами стремятся закрепить роль предсказателя. Но насколько сбылась ваша антиутопия?

— Многие создавали нечто похожее. Но все это появилось чуть позже, поэтому слава рухнула именно на «Невозвращенца». В 93-м мы прошли буквально по касательной к тому, что в нем описано. Были на грани гражданской войны, почти вступили в нее — но, к счастью, не случилось. Я глубоко убежден: литература — не только мистическое, но и магическое, продуцирующее занятие. Если что-то воплотить в словах, возможно, удастся миновать это в жизни. Может, потому мы и проскользнули мимо. Я в 1999 году написал — хотя зарекался! — продолжение «Невозвращенца» — «Приговоренный. Невозвращенец-2». Действие разворачивается в 2017 году. Ситуация в «Приговоренном», на мой взгляд, пострашнее, чем в «Невозвращенце». Такой всеобщий сепаратизм, распад мира на ничтожные кусочки, война всех со всеми. Все это сейчас очень близко. Но я думаю, мы проскочим, уже видно, что проскочим.

— Мы — это Россия или...

— Не только. Смотрите, сепаратизм сегодня — болезнь всей Европы и Америки. О нем стараются не писать, потому что политкорректность. Но даже в Нью-Йорке, самом продвинутом американском городе, много вы видели смешанных семейных пар? Их практически нет. При полной десегрегации. Вы слышали, например, гангстер-рэп? О чем эти люди поют? Насилие, ненависть к белым и так далее. В Европе и того хуже. Испания, Бельгия уже давно пытаются развалиться на части. В Германии, как описано у меня в «Приговоренном», возможно появление «исламской джамахирии Северная Рейн-Вестфалия». Там турок добрая четверть населения. Франция практически поделилась пополам, и одна половина сжигает у другой машины. Вполне реальная картинка из «Приговоренного»: Левый берег отделен от Правого стеной, как в Берлине времен холодной войны. И по бегущим с Левого берега стреляют без предупреждения.

— Значит, прав был аятолла Хомейни, говоривший про тотальную войну ислама с Западом, и Самюэль Хантингтон, который провозгласил то же самое из христианского лагеря?

— Что вспоминать о таких мыслителях? Теперь любой мещанин-парижанин говорит то же самое. Война цивилизаций уже идет. Увы, такие войны не кончаются перемирием.

— Это расплата за глобализацию, политкорректность и свободу передвижения?

— За все. Понимаете, политкорректность, которую я ненавижу, — это как старое средство против венерических болезней. Оно лишь подавляло симптомы, но человек в конце концов умирал.

— Если бы Запад и Восток вернулись к своим историческим границам, как было до глобализации, и разошлись полюбовно...

— Утопия. Чтобы сохранились границы, нужно старое устройство мира. Оно невозможно после Второй мировой войны. Вообще если мы атеисты, то должны верить в бесконечный прогресс и в то, что человек станет лучше. А если признаем высший смысл, должны знать, что неизбежен Судный день. Что тут дергаться-то? Лично мне кажется, Судный день приближается быстрее, чем принято об этом думать. Помните, у героя «Невозвращенца» профессия называлась «экстраполятор». Экстраполяция в математике — продление некой функции по линейному закону. Предположим, что так все и будет идти дальше, как идет. Тогда — сами понимаете...

— О смерти Запада и вине либерализма говорили давно, в том числе Солженицын. Как вы относитесь к его воззрениям?

— Я считаю Солженицына великим писателем, великим гражданином, великим человеком, но я, как бы это сказать, не буквально, не дословно согласен со многим, что он говорил.

— Ваш «Кризис либерализма» в свое время поместили на предвыборный сайт Владимира Путина. И за это вам досталось...

— И от меня тем, кто поместил, досталось... Нельзя считать, что мне не нравится либерализм. Мне не нравится, что он тяготеет к самоубийству. Либерализм стал нежизнеспособным, потому что перестал защищать себя. России все это пока не очень коснулось, мы еще далеки от этого. Но и мы пытаемся вскочить в последний вагон поезда, который идет к разобранному мосту.

— Многие ваши знакомые сейчас бы возмутились и заспорили с вами.

— Я со многими из них не то что спорил, а ругался. Это в других странах можно безоблачно дружить консерватору и либералу. А у нас в таких случаях примирение дается тяжело.

— Почему?

— У нас еще революция не изжита. Гражданская война идет, она не кончилась, вот в чем ужас. Меня пинали по разным поводам. И из-за моего зоологического антикоммунизма. И из-за отношения к религии, особенно к православной церкви.

— Это когда написали о выставке «Осторожно, религия!» статью «Право на мракобесие»?

— Я считаю, что, если даже мыслящий человек критически относится к текущей деятельности РПЦ, он не должен резко выступать против нее в стране, где 90 лет назад священников прибивали к дверям храмов и морили на Соловках. Попросту говоря, совесть надо иметь.

— Свобода творчества — менее важная материя?

— Меня не интересует свобода творчества исключительно ради свободы творчества. Даже не потому, что она часто вступает в противоречие с нравственностью, а потому, что ведет к разрушению культуры. В основе этой свободы постоянное нарушение табу, расширение границ. Но как только нарушают табу, выдергивают из-под культуры очередной стул. Нарушенного больше не нарушишь. И культуре становится нечем заниматься. Как только культуре будет разрешено все, она исчезнет. Вот почему в демократическом обществе она пошла по пути саморазрушения. Постмодернизм, бесконечное пережевывание, использование вторсырья. И это создает дополнительные условия для того, чтобы трубы архангелов были хорошо услышаны.

— Невеселая перспектива у вас вырисовывается. С литературной жизнью все так же плохо?

— Существование таких премий, как «Большая книга», «Букер» «Нацбест», создает нечто вроде того, что в советское время называлось литературным процессом. Попросту говоря, они сводят писателей между собой, возникают горизонтальные связи, какая-то жизнь. А не будь премий, все было бы как в 90-е, когда литераторы не общались друг с другом. Хорошо знакомые между собой, они не виделись месяцами, годами.

— При том что в советское время неподцензурная литература, да и официальная, сводила их без всяких премий.

— Правильно. Сводила, потому что были Союз писателей, ЦДЛ. Это все кончилось, как только стало можно выпить на любом углу. В 90-е люди разошлись, стали жить врозь, сейчас общение восстанавливается. И премии тут играют свою роль.

— «Букер» принято ругать. Говорят даже, что эта премия — не что иное, как гибрид собеса и лотереи.

— «Букер» вряд ли собес. Премии получали как раз те, кто меньше всего нуждается в помощи собеса, которые и так зарабатывают литературой. Что касается финалов — да, бывают неожиданности. Это связано с тем, что состав жюри меняется. Ругают и «Большую книгу» — за государственную направленность, за то, что она заявила себя как очень мейнстримную и академичную. Благодаря «Большой книге» я познакомился ближе с несколькими очень богатыми людьми, спонсирующими ее. Знаете, они читают больше, чем я. У них хороший интеллигентский вкус. Ведь кто такие олигархи? Это мальчики из интеллигентных еврейских семей, закончившие технические или экономические вузы при советской власти. Какой у них вкус? Как у советского ИТР, что для меня приемлемо. Мне как раз совершенно чужд среднефилологический вкус, который ориентирован на обязательные инновации и разрушение предшествовавшей формы. Кто создал постмодерн как тренд?

— Нет у вас ощущения, что народ в целом читает все меньше?

— Вы знаете, я не уверен, что серьезная литература должна быть массовой. Она для узкого слоя гуманитариев, это нормально. Не всякий может позволить себе читать. Ну вот скажите, вы пробовали читать после тяжелой физической работы? Я пробовал, в армии. Скажу вам, это бесполезно. Если все будут примерными читателями, в том числе гастарбайтеры, некому будет убирать подъезды. Улицы утонут в грязи.

— Но если те, кто жжет машины, начнут читать — они, может быть, перестанут жечь?

— Как бы не наоборот. Вы представляете, что будет, если у них появится своя литература?

— Такая литература возможна?

— Отчего же нет? Лучше бы ее не было, конечно. Потому что чем качественнее такие произведения, тем опаснее. Да вот взять хотя бы нацболов. Лимоновские романы талантливы — тем хуже. Когда писатели находятся под влиянием Лимонова — это вредно, причем не только для литературы, а для общества вообще.

— Вы имеете в виду Прилепина?

— Прилепин охотно декларирует лимоновское влияние, но на практике все по-другому. Он по-своему мыслящий и очень интересный автор. А вот множество молодых и менее известных... Не просто так говорю. Я был председателем премии «Дебют» и читал все тексты, что присылали на конкурс. Семь из десяти ориентировались на «Это я, Эдичка!».

— Вещь-то гениальная. Нет?

— Допустим. Тем хуже.

— С какими мыслями вы ходили на встречу писателей с Владимиром Путиным?

— Вдумайтесь: со времен Хрущева власть не проводила встреч с интеллигенцией. Хрущев, конечно, орал, топал ногами, но с тех пор ничего похожего уже не случалось. Я не помню, чтобы встречи с интеллигенцией проводились при Брежневе.

— Существовал же салон Галины Брежневой?

— Галина Брежнева пила водку с людьми, среди которых было довольно много представителей художественных профессий, вот и все. Я не помню, чтобы встречи с интеллигенцией происходили и в ельцинские времена. Приглашение, когда все собираются за одним столом, абсолютно ни к чему не обязывает. Я пошел, мне было интересно. Но не успел даже рот открыть. Три часа просидел молча, потому что мои коллеги говорили не о жизни читателей, а о своей жизни. Дача, Литфонд. Литфонд, дача. А мне нечего просить. Дачи в Переделкине у меня не было никогда — и хорошо: не дай бог жить среди коллег. Я вообще не член никаких союзов, ни даже ПЕН-центра. Отщепенец, как я уже говорил.

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера