«Четвертая Сибирь» - так называется выставка Ирины Затуловской, которую можно увидеть в галерее «ПРОУН». Яркий живописец, лауреат независимой арт-премии «Мастер» 2005 года, чьи выставки были в России, Финляндии, Швеции, Германии, Затуловская продолжает традиции русского авангарда начала ХХ века. Сейчас в Москве открыты сразу две ее выставки. Одна представляет иллюстрации к «Евгению Онегину»... в технике вышивки (!) - в галерее Ravenscourt, вторая - на «Винзаводе».
Этим летом художница путешествовала на пароходе по Иртышу и Оби. Маршрут, кстати, предваряет экспозицию. Написанный акварелью с помощью еловой ветки на свитке китайской бумаги, он одновременно и карта, и дневник путешествия, и срез веков, где география напоминает то о князе Меншикове, то о Григории Сороке, то о древних охотничьих племенах… Художница сродни первопроходцу, открывающему пространство немереное и неведомое. Из его далей и глубин времен выловлены таинственные предметы - лебединый веер сказочной красы, чиркан - ловушка для горностаев, мешок, который порвал медведь, с аккуратными заплатами, маски-обереги из бересты… Рядом с этими дивными вещами - абсолютно реальными, выставленными то под стеклом, то на стене, альбомные листки, где эти же вещи, пейзажи и встреченные люди писаны живой краской, сделанной из голубики или брусники... Альбомы, как и рисунки углем на оберточной бумаге, - род замет для памяти. Потом они обретают новую плоть и жизнь - в живописи на филенках старых шкафов, на ржавых железных листах.
На первый взгляд это похоже на то, что делал когда-то концептуалист Джозеф Кошут. Вот вам стул, вот его рисунок, а вот и описание. На самом деле - ничего общего. Начнем с того, что художницу интересует не просто вещь, а вещь с биографией, памятью о былой жизни. Причем той жизни, где вещь не была анонимным предметом, сошедшим с конвейера, а была накрепко связана с мастером, создавшим ее, а потом и с человеком, кому она стала необходима. И голубое коромысло, и шкаф, от которого остались только филенки, и черные вязаные варежки с тремя разноцветными полосками на запястье были верными союзниками, группой поддержки хозяина в мире, полном опасностей. И точно так же, как предметы наделены были одушевленным бытием, так изображение, рисунок несли магическое значение.
Затуловскую, кажется, интересует именно эта таинственная архаическая роль искусства. Та, что жива в народном искусстве, где делались маски из бересты, «чтоб медведь не узнал». Ложные косы, украшенные пуговицами, бисером и пионерским значком, которые художница привезла из путешествия, - род той же обманки, призванной отвести беду от человека. Рисунки Затуловской, подчеркнуто безыскусные, отсылающие к примитиву древних изображений, - ни в коем случае не стилизация. Поразительно, что Затуловской для преображения материи требуется минимум средств. На куске бересты она может нарисовать синим карандашом крохотную лодку и ее скользящее в воде отражение - и от картины разлива на Оби перехватывает дыхание. На ржавом железном листе - голубого оленя, на боку которого в безопасности люлька с младенцем. На дверце старого шкафа - медведя и медведицу, у которых все как у людей. «Он заиграл, а я запела», - поясняет надпись.
Кажется, что ее искусство не ведает о границах. Не только между высоким и низким «материалом», но и между народным и элитарным искусством. Черный старушечий платок с синей заплатой лаконичен и выразителен, как знаменитый «Черный квадрат» Малевича. А две вязаные варежки, написанные на голубом фоне, вдруг начинают парить, как супрематические элементы. Все знают, что русский авангард открыл заново народное искусство и древнюю иконопись. Но в работах Затуловской эта связь ощущается как естественная, живая, нужная.
