В Малом Толмачевском переулке до 17 февраля можно увидеть работы Александра Васильевича Харитонова (1931-1993), одного из интереснейших художников ХХ века из круга нонконформистов. Парадокс в том, что менее подходящего определения, чем «нонконформизм», для его творчества трудно придумать. Харитонов не обличал свинцовые мерзости тоталитаризма, не пародировал пафос соцреализма, не умствовал, размышляя о сложных отношениях слова и изображения, не исследовал низкие истины повседневности… Он, не получивший специального художественного образования из-за бедности семьи, успевший побыть и пастухом, и маляром, и истопником в зоопарке, знавший слишком хорошо тяжкий гнет труда и болезни, этой самой повседневности, кажется, вовсе не замечал. Мир, возникавший на его полотнах, не просто был светел и праздничен. Он тяготел к чудесной сказочности. Тут появлялся златовласый юный король, собирающийся войти в воду, пока старый слуга держит его корону, и «принцесса с голубыми глазами среди замков и слуг», и вечерний лес, где бродит с факелом то ли отшельник, то ли странствующий рыцарь… Правда, при внимательном рассмотрении обнаруживается близость не только к сказке. Принцесса кажется дальней родственницей врубелевской «Царевны-Лебеди», а юный король - персонажем стихов Северянина иль Бальмонта…
Впрочем, Харитонова к Серебряному веку влекла не только утонченность нездешних персонажей, но прежде всего - интерес к метафизическим тайнам мира, который отличал символистов. Показательна в этом смысле картина 1962 года «140 домиков, или Скатерть-самобранка». Город со шпилями колоколен, увиденный с высоты, похож на орнамент ковра. А на первом плане - те, кто с вышины небес смотрит на этот пейзаж. Совершенно неожиданным на таком фоне выглядит картина «Мальчишки», написанная в то же время. Предельная простота сюжета - пруд, лодки, рыбаки с удочками - еще и подчеркнута примитивной манерой письма. Харитонов имитирует неумелость детского рисунка, схематичность фигурок у пруда. Зато усложняет фактуру письма, накладывая на широкие мазки краски - отрывистые, точечные. Полотно обретает рельефность, словно вышивка или рубчик ткани. Кажется, что они находятся в обратной зависимости: чем плотнее, фактурнее письмо художника, тем эфемернее, наивнее сюжет.
Рукодельность, ювелирная точность работы над полотном становятся одним из любимых приемов Харитонова. Характерно название одной из картин - «В небе три ангела и, кажется, еще четыре». Эта оговорка восхитительна. Она задает непривычный для нас уровень отношений автора с изображением. Художник тут ни в коем случае не создатель своих миров, но прозревающий невидимое визионер. Однако и в этом прозрении он остается смиренным.
Причина очевидна. Для Харитонова важно не утверждение авторского «я», а традиции, идущей из глубины веков. Сам он говорил, что его живопись «зиждется на трех китах: византийская иконопись, древнерусская иконопись и церковная вышивка драгоценными камнями, жемчугом, бисером». Одну из своих работ он так и назовет «Память о древнерусском искусстве». Драгоценность дара человеку и почти детская радость и благодарность за него в полотнах Харитонова живут одновременно.
