Архив   Авторы  
Синхронному переводчику Григорию Вацу есть что рассказать внукам. Он делает это с удовольствием и на русском, и на английском языках

Человек за кадром
Политика и экономикаExclusive

«И Путина, и Медведева переводить довольно легко, сложности возникают, лишь когда они начинают читать текст», — рассказывает один из старейших российских переводчиков-синхронистов Григорий Вац








 

Один из старейших российских переводчиков-синхронистов Григорий Вац родился и вырос в Канаде, 60 лет назад вместе с родителями и братом переехал в Советский Союз, получил высшее образование и за свою профессиональную карьеру имел дело с самыми разными людьми, в том числе и с теми, от кого зависят судьбы мира. Голосом Ваца вещали Никита Хрущев, Леонид Брежнев и до сих пор вещает Владимир Путин.

— Григорий, а правда, что вы подготовили ту самую речь для Владимира Путина, которую он произнес в Гватемале, после чего Россия получила право на проведение Олимпиады-2014?

— Я действительно переводил эту речь. Выступление Владимира Путина прошло с большим успехом, и решение МОК было в пользу России. Я очень горжусь, что мне выпала честь сделать этот перевод и в успешном голосовании в пользу России есть и маленькая толика моего труда.

— Для этого нужно было встречаться с президентом заранее?

— Для этого — нет, но с Путиным я встречался. Как-то прихожу на работу в Russia Today, смотрю, что-то людей почти нет на этажах. Главный редактор Маргарита Симонян зовет меня в ньюсрум, говорит: «Сядь сюда». Через несколько минут заходит Путин, Маргарита говорит: «Хочу познакомить вас с голосом нашего канала, вашим голосом», — и представила меня. Он пожал мне руку.

А с переводом Дмитрия Медведева и вовсе забавный случай вышел сразу после его инаугурации, которую я переводил. Через два дня, 9 Мая, прихожу на работу переводить парад, и мне демонстрируют статью в «Нью-Йорк таймс» о том, как Медведев говорит сладко и гладко. В ней автор описывал голос: «Мощный голос, командный голос, авторитетный голос, к которому должен будет прислушиваться весь мир». А это говорил я! Заокеанским коллегам объяснили, что это совсем не Медведев говорил, это был Джордж Уоттс, синхронный переводчик.

— Как получилось, что Джордж Уоттс родом из Канады стал русским переводчиком Григорием?

— Никакого фокуса тут нет. Просто мой отец Степан Денисович Вац — русский. Он родился 28 сентября 1901 года в селе Смидин на Западной Украине, 18 лет от роду подался добровольцем в 1-ю Конармию Буденного, службой в которой он очень гордился, даже имел в память о тех годах татуировку на левой руке — лошадь и две скрещенные шашки. Был ранен в ногу в знаменитой Сивашской битве в Крыму, а по окончании Гражданской войны вернулся в родную деревню. К тому моменту был подписан Брест-Литовский мир, и селение отошло к Польше. Правда, жизнь от этого ничуть не изменилась — границ фактически не было, разруха полная, голод, тиф. Все эти обстоятельства не помешали отцу в 1927 году жениться на девушке из соседней деревни Перевисья. Моя мама Евдокия Максимовна Панасюк была моложе отца на пять лет, оба они из бедных семей — возможно, это и сыграло решающую роль в том, что они оказались в Канаде. В то время из-за океана в Западную Украину часто наезжали предприниматели, искавшие дешевую рабочую силу, как сейчас бы сказали — гастарбайтеров. Наниматель оплачивал переезд и гарантировал устройство на работу. Отцу предложение приглянулось, и он отправился в Канаду, а через два года к нему приехала жена. Родители поселились в Виннипеге, практически на самой границе с Америкой. А вскоре появились на свет и мы, их дети. Сначала, 10 октября 1930 года, мой брат Карл, а через 15 месяцев, 26 января 1932 года, — я, которого нарекли Джорджем. Дома мы общались на смеси русского, украинского и польского языков. Мама до конца жизни так и оставалась неграмотной, отец имел несколько классов образования и даже одно время служил писарем. Грамотно и красиво писал, у меня сохранились его письма — такая каллиграфия! Первое время мы с братом очень удивлялись тому, что ребята на улице говорят на каком-то непонятном для нас языке. Но постепенно освоили английский — ведь это как учиться плавать: либо ты держишься на воде, либо тонешь.

Был разгар Великой депрессии, жили мы очень бедно, работы не было, денег соответственно тоже. Не голодали только потому, что в Канаде существовала программа помощи малоимущим. Отстоишь очередь — получишь горячую еду, какую-то старую одежду. В разгар депрессии многие бизнесмены да и простые люди кончали жизнь самоубийством. И тогда канадское правительство запустило программу под названием Home Steading: всем желающим давали бесплатно большой кусок земли, двух лошадей, двух коров, кур, уток. Правда, участки предлагались на неосвоенном севере провинции Манитоба. Это были наделы с лесными полянками, усеянными валунами. Для того чтобы земля стала плодородной, предстояло вырубить лес, убрать булыжники. Но отца это не остановило, и наша семья получила собственный кусок земли. У меня сохранилась фотография нашего дома — одна комната, никаких удобств. Но постепенно жизнь наладилась. Зимой отец ловил рыбу, мама пекла хлеб, сбивала масло, которое мы отдавали в магазин, получая взамен спички, соль, сахар. Мы с братом пошли учиться. До ближайшей школы идти было километров десять. Зимы в Канаде очень суровые, и, чтобы мы не померзли, родители купили нам настоящие индейские мокасины — мягкие, белые, со шнурками, внутри мех. В школе в одной комнате за шестью рядами парт учились 15—20 ребят. Я вспоминаю ту школу с очень большой теплотой: первая встреча со знанием — важный момент в жизни любого человека. С пониманием того, что ты можешь писать и читать, открывается другой мир.

О нападении в 1939 году немцев на Польшу мы узнали от соседей. Помню, отец очень переживал. Вскоре и Канада вступила в войну, постепенно оборонная промышленность начала выходить из депрессии, стремительно развиваться. Отец разузнал, что в городе Гамильтон требуются люди на сталелитейные заводы, и отправился туда, а вскоре вызвал и нас. Мы впервые попали в большой индустриальный город. В 9-м классе мы с братом оказались в школе Westdale Secondary School. Это было великолепнейшее учебное заведение, в котором ученикам предлагался выбор: продолжать образование, чтобы затем поступать в университет, или получить техническое образование. Брат выбрал второе, а я решил готовиться к поступлению в университет. Учился я, кстати, хорошо, а еще был очень спортивный, активный — больше всего любил бейсбол, который к тому же приносил нам с дружками не очень законный заработок. Как сейчас помню, мяч стоил около 8 долларов — большие деньги по тем временам. Естественно, мы не могли его себе купить и уж тем более перчатку за 20—25 долларов. И вот что мы придумали с приятелем Фрэнком. На стадионе в Гамильтоне играли между собой многие американские команды. Мы забирались на забор и смотрели игру. Наша коммерческая деятельность была построена на том, чтобы вовремя собирать мячи, улетевшие за стадион. Мы даже по звуку могли определить, куда полетел мяч — в поле он идет, полетел назад или вбок. Даже сейчас ночью разбуди, я определю это по звуку. И вот мы смотрели, куда летит мяч, и бегом за ним. Бейсбольные команды даже нанимали специальные бригады крепких ребят, которые должны были возвращать мячи. Это были наши прямые конкуренты, которые если нас догонят, то и мяч отнимут, и всыплют еще так, что обязательно с фонарем уйдешь. Побеждали самые быстрые и смышленые — а мы с Фрэнком были именно такими, на пару работали: он маленький, невысокого роста, но бегал очень хорошо, а я высокий и бегал еще лучше. Потом все добытые мячи мы обменивали на перчатки, а биты доставали где придется.

Когда мне исполнилось 17 лет, я пошел работать на сталелитейный завод. Стоял у доменной печи и лопатой бросал специальную соль на раскаленные листы проката. Это была страшная и очень тяжелая работа, наверное, именно тогда я решил, что обязательно должен получить хорошее образование. Война закончилась. Помню, отец, очень внимательно следивший за ходом Второй мировой, собрал семейный совет и спросил, как мы отнесемся к тому, чтобы переехать на историческую родину и заняться ее послевоенным восстановлением. Было видно, что он очень хочет вернуться. В общем, решили ехать. Поскольку после войны тесных дипломатических отношений между СССР и Канадой не было, отец подал заявление о желании вернуться в СССР в советское посольство в Вашингтоне. Ждали мы несколько лет, и лишь в конце 1951 года нам пришел положительный ответ. Конечно, мы ничего тогда не знали ни про сталинизм, ни про ГУЛАГ и стройки века. 19 марта 1952 года мы попрощались с родным для нас с братом Гамильтоном, сели в поезд и через очень длинный перегон добрались до города-порта Галифакс на Атлантическом побережье. Мы с братом плакали, понимали, что это не туристическая поездка и для нас в жизни начинается что-то очень серьезное. Огромный океанский пароход «Стокгольм», на котором мы отправились к берегам Европы, по пути попал в дикий шторм. Потом, через несколько лет, я узнал, что это был один из самых страшных штормов за всю историю наблюдений в Северной Атлантике. К счастью, мы благополучно добрались до Швеции и ступили на европейскую землю. Первая встреча с советским человеком состоялась на границе Германии и Польши. Мы увидели советского солдата, красивого молодого парня, на плече у которого висела винтовка со штыком. Отец радостно с ним заговорил: «Здравствуйте! Мы из Канады! Вот домой едем!» Солдат не произнес ни слова в ответ, даже не посмотрел в нашу сторону. Отец-то думал, что они обнимутся, солдат скажет что-то типа «добро пожаловать». Но обошлось без слов, мы погрузились в поезд и через всю Польшу поехали в сторону Бреста. В вагоне отец на радостях пил водку с советскими офицерами, ехавшими из Германии. Когда поезд подходил к Бресту, я стоял у окна в коридоре и на мосту через Буг посмотрел на часы: на них было три часа 3 апреля 1952 года.

— Какие первые впечатления от встречи со Страной Советов?

— Папа вышел из вагона, наклонился и поцеловал землю. Я это запомнил на всю жизнь. Офицеры пригласили нас в ресторан «Интурист», в отдельном зале, закрытом занавеской и предназначенном для Героев Советского Союза и иностранцев, нас накормили, а наутро на местном поезде с деревянными жесткими лавками-сиденьями мы поехали в Ковель, а затем в Киев. Отец хотел, чтобы там, в большом городе, мы продолжили учебу. Приехали, поселились в гостинице «Интурист», отец пошел в Дом правительства. Вскоре вернулся какой-то грустный и говорит: «Сказали, можете жить везде, где хотите, только не в Киеве, не в Москве и не в Ленинграде». Решили поехать в Ворошиловград, где находился вагоностроительный завод имени Пархоменко. Поскольку отец последние годы в Канаде работал на вагоностроительном заводе, то был уверен, что там найдет работу. Приехали в Ворошиловград. Куда идти — непонятно. Жить негде, работать негде. Посоветовали нам снять комнату у одной бабушки недалеко от железнодорожного вокзала, я до сих пор помню адрес — улица Сараева, 19. Спали на полу, удобства — на улице. Отец поступил на завод, брат тоже устроился на завод — только имени революционера по фамилии Рудь, где выпускали напильники. А я поступил на завод имени Буденного. Вот так, можно сказать, произошла моя вторая, но не последняя встреча с именем командарма, которое впервые услышал от отца. Взяли меня учеником токаря в инструментальный цех. Я довольно быстро овладел профессией, за два с половиной года получил 6-й разряд. Друзья и знакомые спрашивали у меня только одно: «Зачем ты приехал?» Я толком и не знал, что им ответить. Очень многое для меня тогда было настоящей загадкой. Например, до сих пор помню, как за соседним станком работала крепкая девушка Люда. Начальник цеха, солидный мужчина по фамилии Яровой, как-то подошел к ней с просьбой выполнить какую-то дополнительную работу. А в ответ услышал: «Да пошел ты на х...!» Я ушам своим не поверил: как она вообще может такое говорить начальнику?! В Канаде она бы тут же осталась без работы, ее бы уволили в одну секунду без всяких разговоров! А Яровой, как будто ничего не произошло, пошел себе дальше по цеху. Как вы понимаете, я тоже здорово научился ругаться матом.

— Как вы превратились из Джорджа в Григория?

— Перед тем как устроиться на завод, следовало получить прописку. Отправились мы с братом в паспортный стол. Пришли, объяснили ситуацию — мол, приехали из Канады, хотим паспорта получить. Нам дали заполнить бумаги. Паспортистка спрашивает меня: «Как зовут?» Я говорю: «Джордж, вот метрика на английском языке». Она посмотрела: «Это же не русское имя, будете Григорий». Раз официальный человек сказал, что буду Григорием, значит, так тому и быть. Следом настал черед брата. Так он из Карла превратился в Кирилла.

Мы с братом начали учиться в вечерней школе и уже тогда для себя твердо решили, что хотим стать переводчиками. Учить английский язык нам не надо было, надо было подналечь на русский. Я начал самостоятельно пробовать переводить с русского на английский — словарей тогда не было. В качестве эксперимента перевел несколько страниц из «Краткого курса истории ВКП(б)». По окончании вечерки подали мы с братом заявления сразу в два института — в Московский педагогический иняз и Ленинградский педагогический. Пришел ответ сначала из столицы: если поступите, получите общежитие, но будет трудно — конкурс очень большой. Потом откликнулся ленинградский вуз, написали практически то же самое. Папа занял деньги на билеты до Ленинграда, и мы с братом поехали. Поступили на педагогический факультет, учились неплохо, но к концу первого полугодия преподавательница по фонетике вызвала нас с братом к себе в кабинет, где уже присутствовала женщина из деканата. Ребята, говорит, я, конечно, знаю, что вы из Канады, но какое-то у вас произношение не совсем правильное. Мы здесь учим говорить так, как говорят в Англии, так что вы должны поменять произношение. Это было серьезное заявление для меня! И я поинтересовался: получается, десяткам миллионов канадцев и сотням миллионов американцев следует тоже поменять произношение? После этого небольшого инцидента нас с братом перевели в Московский педагогический институт иностранных языков. Так мы попали на переводческий факультет — а это была наша с братом мечта. Нас очень хорошо приняли и студенты, и преподаватели. Нам действительно были рады — тогда ведь иностранцев в Союзе почти не было, многие преподаватели никогда не слышали американского произношения. И потому нас иногда просили проводить уроки, так что, будучи студентом первого курса, я уже учил однокашников американскому произношению. Ну хулиганили немного, конечно, — я научил студентов эквиваленту русского мата на английском, который нигде было не найти в те годы! А матерные слова — это же часть языка, от этого никуда не деться. Например, одна из лучших книг про Вторую мировую войну на Тихом океане была написана с заменой мата и стала предметом шуток и насмешек. Я специально не называю автора. Хотя тогда ведь вообще никто не писал матом в литературе! А как писать про войну без мата, чтобы было натуралистично? Никак! Солдаты же выражений не выбирали. Автор этой книги, выбирая выражения, вместо, простите, факинг написал фригинг. Чуть позже он повстречался в Голливуде с Мэрилин Монро, которая ему сказала: «А, я знаю, ты тот самый автор, который не знает, как писать факинг».

Жили мы с братом в общежитии в Петроверигском переулке. Каждую субботу на нашем этаже устраивались танцы. Среди студентов был такой Костя Вишневецкий, который работал на «Московском радио». Отличный парень, по-английски хорошо говорил. И кто-то ему сказал: «Слушай, Костя, здесь два канадца учатся, возьми у них интервью». Он согласился, нас познакомили. Уже и не помню, о чем было само интервью, только он вдруг говорит: «А приходите к нам на радио работать». К тому времени я уже переводил для Совинформбюро новости на английский. Пришли мы с братом на радио, познакомились с начальством, нас послушали, говорят: голоса нормальные, подходите. Шел 1956 год, на следующий год Москве предстояло принять Всемирный фестиваль молодежи и студентов, так что англоговорящие корреспонденты пришлись ко двору. Мы начали делать передачу «Приезжайте в Москву на фестиваль», вели ее под нашими настоящими именами — Карл и Джордж. Мы писали программы, делали интервью. С приближением фестиваля программа разрасталась, шла уже полчаса. Все это было очень интересно! Нам приходило много писем от слушателей. И вот наконец — открытие фестиваля, самое начало хрущевской оттепели! Был общий подъем, страна по-другому дышала. Москва еще никогда не видела столько иностранцев. Фестиваль прошел очень хорошо, и после него радийное руководство предложило нам по окончании института прийти к ним уже на постоянную работу. Так и случилось — я стал работать в американской редакции, а брат в африканской. Брат проработал там 51 год. Он, к великому сожалению, умер 8 января 2011 года.

— Работая на радио, да еще и в зарубежной редакции, вы ощущали контроль КГБ?

— Разумеется, все те, кто работал на «Московском радио» переводчиками и дикторами в отделе вещания на США, Канаду и Англию, были носителями языка, людьми, родившимися и выросшими в этих странах, но никто особо не распространялся о том, кто он и откуда. Это не обсуждалось. Только кагэбэшник мог поинтересоваться, откуда ты, остальные считали это дурным тоном. Конечно, нас контролировали — ведь иногда к нам попадала информация, имеющая огромную ценность. Так, например, 1 мая 1960 года был сбит американский самолет-шпион, который пилотировал Фрэнсис Гэри Пауэрс. Тогда на Западе все, включая президента США Эйзенхауэра, думали, что пилот погиб, и утверждали на весь мир, что Вооруженные силы СССР уничтожили метеорологический самолет, который просто сбился с курса. Никто не знал, что Пауэрса уже доставили в Москву и он дает показания. Через несколько дней после этого происшествия наш коллега, который работал у нас диктором, пришел на работу и рассказал, что переводил допрос Пауэрса! Представляете, никто не знал, что летчик жив — ни ЦРУ, ни президент Эйзенхауэр, а мы знали!

А как-то раз вызывает меня главный редактор и, показывая на гостя в своем кабинете, говорит: «Джордж, вот этот молодой человек будет у нас стажироваться 3—4 месяца. Ты научи его интервью брать, репортажи делать, писать, читать в микрофон, пленку монтировать. В общем, от и до». Парень весьма и весьма неплохо говорил по-английски, был очень старательный и способный, но через какое-то время вдруг куда-то пропал. Я даже забыл про него. А потом, через несколько лет, увидел некоего Олега Калугина, самого молодого генерала контрразведки. Вот тут-то я и узнал своего ученика!

Безусловно, все эфиры контролировались специальной службой прослушки, но мы же были просто переводчики, так что КГБ переживать было не о чем — мы читали написанные тексты. Хотя некоторые нюансы все же были. В какой-то момент — незадолго до вторжения войск СССР в Афганистан — я перешел с «Московского радио» на радиостанцию «Мир и прогресс». Это тоже было радио, вещающее на Запад, но формально менее связанное с властью и более независимое. Когда началась война в Афганистане, на «Московское радио» пришел новый парень, сейчас уже не вспомню его фамилию. И вот он начал вдруг в прямом эфире критиковать советское военное вторжение. Самое интересное, что наши долго про это ничего не знали — ни служба прослушки, ни выпускающие редакторы! Это длилось несколько дней. Скандал разразился, когда эфир «Московского радио» процитировала Би-би-си, сотворив сенсацию: официальный рупор СССР вдруг критикует военное вторжение! В результате парня отправили работать в Ташкент.

— Наверное, интересные встречи случались и в свободное от работы время?

— Со мной вместе в американской редакции работал мой близкий друг Виктор Ерохин, сын знаменитого пианиста-концертмейстера Московской государственной филармонии. Как-то раз Виктор приболел, я позвонил ему узнать, как самочувствие, и вдруг он пригласил меня домой. Дал адрес — улица Грановского, 2. Выхожу из метро, иду к дому и вижу что-то странное — двое мужчин у подъезда стоят в гражданской одежде, но с явной военной выправкой. Сразу видно, кагэбэшники. Ну, мне все равно, захожу в подъезд, поднимаюсь, звоню, в этот момент дверь напротив открывается и из нее высовывается женская голова и смотрит на меня. Гляжу — а это Екатерина Фурцева! Тут и Виктор дверь открыл, давай, говорит, заходи. Его жена Элла тоже у нас работала — в индийской редакции. Но я про ее неслужебную жизнь вообще ничего не знал. Прохожу, Виктор приглашает в комнату, говорит: «Джордж, познакомься, это Эллин папа — Георгий Константинович Жуков». Я думаю: ничего себе, куда попал! Познакомились, и так вышло, что потом еще несколько раз с Жуковым встречались, даже в бильярд на даче у него играли. А однажды и коньяк вместе пили. Дело было так. Как-то перед Первомаем мы с женой Галей пошли к Виктору и Элле в гости. Виктору надо было в тот вечер в редакцию — он дежурил, я решил пойти с ним, прогуляться. Времени — часов семь вечера, еще светло. Вышли из дома, идем, разговариваем по-английски. И тут нам дорогу перекрывает компания молодых ребят, гулявших на свадьбе. Начали они нас матом поливать, завязалась драка. Мы с Витей спина к спине, как могли, отбивались, но их было человек восемь. В общем, помяли нас изрядно: у меня фингал под глазом, нос разбит. Все в крови, грязные, возвращаемся к Виктору домой. Звоним в дверь, Жуков выходит: «Что случилось?!» Рассказали ему все. Вызвал свою машину, и нас с Виктором повезли в госпиталь Бурденко. У приятеля моего выявили сотрясение мозга и оставили лечиться в стационаре. А меня отвезли обратно на Грановского, где и оставили ночевать. Утром 1 мая проснулся, Жуков зовет: «Гриша, иди, завтракать будем». В маленькой комнате его жена Александра Диевна накрыла на стол, и вот мы с маршалом завтракаем вдвоем. Спрашивает: «Что будешь пить — водку, коньяк?» Говорю: «Что вы будете, то и я». Налил он коньяку и завелся: «Вы что, не могли вчера отбиться?» Я — оправдываться. Ну, ладно, говорит, устроим все, давай выпьем. Телевизор включили. А там первомайская демонстрация. На мавзолее — Хрущев, члены Политбюро. Я понимаю, что Жуков-то как никто другой должен был стоять среди них, смотрю на него. Он ни слова не сказал, а я и не спрашивал. Выпили мы с ним почти полностью бутылку коньяка, закусили. Отпустил меня Жуков со словами: «Ну ладно, Гриш, больше чтобы такого с вами не было!» Благодаря Виктору и Элле была в моей жизни и еще одна удивительная встреча. Они дружили с Ниной Буденной — дочерью Семена Михайловича. За Ниной в свое время ухаживал Михаил Державин, известный сегодня актер. Как-то раз мы собрались, и Ширвиндт с Державиным с наших слов сделали репризу, как работают переводчики. Чепуха, конечно, но получилось очень смешно. Нина и говорит: «У нас свадьба будет, приезжайте на дачу». Так мы с Галей оказались на свадьбе у Нины и Михаила Державина. Собралась в основном молодежь, шумели, танцевали. Потом вдруг затишье, и по лестнице спускается сам маршал Буденный. Посидел с нами, сказал несколько тостов и ушел к себе. Я с ним только поздоровался, хотел сказать, что мой отец у него воевал, но так и не сказал. До сих пор жалею об этом.

— В какой момент вы стали переводчиком первых лиц?

— Переводить речи генеральных секретарей ЦК КПСС я начал, работая в американской редакции. Но эти переводы тогда были, как бы сказали сейчас, приработком. То есть я синхронно переводил для иностранцев выступления генсека перед началом очередного съезда КПСС, мой голос не выходил из Кремля. Вообще-то у Хрущева, Брежнева и даже Горбачева был личный переводчик, очень хороший профессионал Виктор Суходрев. Но личный перевод и синхронный — это совершенно разные вещи. Личный переводчик путешествует с лидером по всему миру и посещает все мероприятия. Он переводит только для первого лица. А синхронисты, как правило, работают на аудиторию. Мы сидим в таких специальных кабинках и переводим сплошным текстом, не останавливаясь, без пауз. Я переводил и перевожу первых лиц государства для американской аудитории, но личным переводчиком не был никогда. Для иностранцев я переводил и Хрущева, и Брежнева. Никита Сергеевич, кстати, очень красиво и образно говорил.

А вот Горбачева я не переводил, но озвучивал, а это разные вещи. То есть сначала с ним журналист сделал интервью, а уже потом я перевел ответы Михаила Сергеевича для англоязычной аудитории и прочитал их — это и называется озвучка. Впрочем, переводить Михаила Сергеевича — это самоубийство для переводчика-синхрониста. Он никогда не заканчивал предложения, для нас это очень сложно. Я озвучивал Горбачева два раза, а после него и Ельцина для Эй-би-си. Меня попросили перевести интервью с ним по поводу его книги «Президентский марафон», которая вышла на английском языке. И вот в каком-то из залов Кремля Борис Николаевич общается с очень эффектной американской журналисткой, идет трансляция на Америку, российский президент рассказывает очень интересно, эмоционально, даже поет песню «Калина красная»... Но идиллия мгновенно заканчивается, когда звучит вопрос по поводу злоупотребления спиртным. Рассердился Борис Николаевич очень, на этом интервью и закончилось.

— А потом «по наследству» перешли в синхронисты к Путину и Медведеву?

— Не совсем: я стал переводить их после того, как в 2005 году открылся канал Russia Today и меня пригласили туда работать. Правда, я мало переводил Медведева. Вообще и Путина, и Медведева переводить довольно легко, сложности возникают, лишь когда они начинают читать текст. Но это касается не только лидеров — вообще любого человека. Для синхрониста живое общение с аудиторией гораздо проще, чем перевод читаемого и заранее написанного текста. Как-то в прямом эфире я переводил телемост Владимира Путина, где он общался вживую, не по бумажке. Телемост шел 4 часа 7 минут, и все это время работалось легко и с удовольствием.

— Все ли фразы поддаются переводу? Например, можно ли перевести «мочить в сортире»?

— Конечно. Это разговорное, почти матом. А вот анекдоты очень трудно переводить, потому что эквивалента нет, американцы, например, не поймут российский юмор. У них другой менталитет. Вообще очень часто бывает, что переводчику надо подумать, а думать некогда. Был у меня такой случай. Перевожу в прямой эфир одного из наших лидеров. И в этот момент Северная Корея запускает четыре ракеты, одна из которых падает в территориальных водах России. Какой-то корреспондент тут же спрашивает мнение лидера о северокорейской программе запуска баллистических ракет. Тот отвечает что-то вроде: вы же сами видите, ни одна ракета не долетела до цели, и вообще эти ракеты средней дальности, зона их действия всего 1400 метров. Метров? Все прекрасно понимают, что речь идет о километрах. Это оговорка! Но он же не сказал «километры». Может случиться казус, если переводчик скажет «километры». Значит, лидер не знает, о чем говорит, а переводчик знает? А если переводчик скажет «метры», значит, он не знает, о чем говорит. А время идет, уже говорится следующее предложение. Я вспотел, но вышел из положения: единиц не сказал, сказал просто — 1400. Принял огонь на себя. В случае чего лучше недосказать. Но случались истории и гораздо более скандальные. Правда, не со мной, к счастью. Был такой очень хороший переводчик Толя Судоплатов — сын знаменитого разведчика Павла Судоплатова. Мы вместе учились в инязе, а потом работали синхронными переводчиками. Толя изучал классический английский — тот, на котором говорят в Англии. В начале 60-х годов в Советский Союз прибыла группа членов ассоциации деловых людей США. В программе их визита значилась встреча с представителями Всесоюзной торговой палаты и Министерства внешней торговли СССР в гостинице «Метрополь». Среди бизнес-элиты был банкир Дэвид Рокфеллер, у которого на заколке галстука красовался серебряный петух. Один советский корреспондент спросил: «Мистер Рокфеллер, а что означает серебряный петух на вашем галстуке?» Толя перевел так, как научили его в институте. То есть по-английски он все перевел правильно, сказав: the silver cock. Но Рокфеллер — американец, а для них «кок» — это заборное слово из трех букв, у американцев оно другого значения даже не имеет. Присутствовавшие в зале американские журналисты от хохота чуть не попадали под стулья... Как-то свели все к шутке. Хорошему переводчику надо держать в голове подобные нюансы, чтобы не угодить в такую ситуацию. С Рокфеллером в той поездке был еще один забавный случай. Приехав в гостиницу в Ленинграде, он не обнаружил в номере своих чемоданов и поинтересовался у администратора, куда делся его багаж. Начали разбираться и обнаружили чемоданы миллионера задвинутыми в угол в холле. На вопрос, почему их не доставили в номер, портье невозмутимо ответил: «Так на них же нет бирки! Бирку надо вешать!» Рокфеллер сказал: «Да, бирки нет, но есть мои инициалы D. R., во всем мире этого достаточно!» А у нас оказалось этого недостаточно.

— А с нашими политиками подобные конфузы случались?

— Медведев, выступая, как-то сказал фразу: «Вот хороший гаджет». А гаджет в переводе — это ничего не значащее слово. Это слово-заменитель. Когда ты не называешь этот предмет, то говоришь — гаджет. В общем, по-русски это — штуковина. Ну как-то вышли из положения.

— Не проще стало переводить, когда в русском языке появилось столько заимствованных иностранных слов?

— Нет, не проще. После того как появились компьютеры и все эти информационные технологии, русский язык оказался перегружен. Я считаю, что он попросту засоряется модными английскими словами, в которых нет никакой нужды. Например, говорят в программе: обратимся к контенту этой передачи. Что такое контент? Содержание, е-мое. Или говорят «месседж». Почему нельзя сказать «сообщение»?

— Что вы посоветуете тем, кто только начинает карьеру переводчика-синхрониста?

— Не просто блестяще знать язык, а знать все его тонкости и структуру. Очень важно проникнуться духом той страны, на язык или с языка которой ты переводишь. Есть такой анекдот на тему. Подготовили в ЦРУ трех агентов для работы в России. Это были лучшие люди, прекрасно говорили по-русски, даже матом умели ругаться. Забросили их с самолета в глубокий тыл, но при приземлении двоих сразу поймали, а третий ушел. Скитался он по лесу и вышел в какую-то деревню. Заходит в магазин, а там у прилавка в ожидании открытия томятся два алкаша. Увидели его и радостно говорят: «А вот и третий!» Тут он и сдался...

Не мне судить, состоялся ли я как профессионал, но я очень люблю свою работу. Знаете, у меня две визитки — на одной я написан как Григорий Степанович Вац, а на другой как Джордж Уоттс. Это и есть моя сущность — словно судьба двух людей, делающих одно дело всей жизни.

При участии Дмитрия Власова

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера