Архив   Авторы  

Врач от бога
СпортExclusive

«Пациентов с улицы я не беру. Но за каждого перешагнувшего порог моей приемной несу личную ответственность и веду его по жизни», — рассказывает легенда отечественной спортивной медицины Василий Авраменко








 

Рабочий кабинет заслуженного врача России, начальника отделения традиционной медицины врачебно-спортивного диспансера ЦСКА Василия Авраменко больше напоминает Зал славы. Стены увешаны фотографиями, запечатлевшими хозяина помещения вместе со спортивными звездами первой величины. От их перечисления аж дыхание перехватывает: Сергей Бубка, Татьяна Лебедева, Елена Слесаренко, Анна Чичерова, баскетбольная сборная СССР во главе с легендарным Арвидасом Сабонисом. Евгений Примаков и Никита Михалков, конечно, не спортсмены, но и их фотографии на видном месте. Все эти известные люди — пациенты профессора Авраменко. Многих из них он называет своими духовными детьми, а они его величают почтительно: Батька.

— Вы, Василий Антонович, родились 31 декабря. О том, что происходит в больницах под новогодние праздники, гуляет масса легенд и анекдотов. Не потому ли решили пойти в медицину, чтобы навести порядок?

— (Смеется.) Нет, выбор профессии с этим не связан. Время моего появления на свет принесло скорее другие неудобства. Понятно, что в Новый год день рождения нормально отпраздновать не удается. Отмечаю его в семье, узким кругом. С друзьями приходится встречаться ближе к середине января, когда все отгуляют новогодние каникулы, вернутся из зарубежных поездок.

— У вас хорошая наследственность, оба ваших родителя прожили долго и во здравии. Знаете секрет их долголетия?

— Физический труд, вот главный секрет. Отец с матерью жили на Украине, были простыми крестьянами. Летом вставали в четыре утра, зимой на час-два позже. Наша семья держала птицу и скот, о них нужно было заботиться — кормить, пасти. Естественно, мне тоже приходилось этим заниматься. Помню, как-то во время учебы в мединституте наш курс послали в колхоз, «на картошку». Пришли мы на ферму, а там никого — все доярки разболелись. Вызвался их подменить. Председатель страшно удивился, когда я надоил столько же молока, сколько профессиональные доярки. Доильных аппаратов тогда ведь в деревне не было, все нужно было делать руками.

Мама прожила до девяноста лет, недавно я ее похоронил. Как-то звоню ей, спрашиваю, как дела. Она отвечает: «Сынок, ты знаешь, годы начинают брать свое. Сегодня тридцать тачек навозу на огород вывезла, разбросала их, и уже усталость чувствуется». В 90 лет, представляете! В деревне у нас нормального храма не было, после революции его разрушили большевики. Поэтому мама на Крещение выходила во двор, доставала ведро воды из колодца, зажигала свечи и молилась. Этой водой окропляла скотину, птицу, дом, сарай. Остаток переливала в литровую банку, подписывала год и ставила в подвал. Они там так и стояли целыми десятилетиями — 50-е, 60-е, 70-е годы. Поразительно, но вода в них оставалась чистой и прозрачной, будто ее только что налили.

И все-таки свои секреты у родителей были. Мама всю жизнь выращивала и собирала лечебные травки, делала из них разные чаи — тонизирующие, успокаивающие, усыпляющие. Я потом с их помощью восстанавливал спортсменов. Все великие пользовались этими чаями — Бубка, Сабонис, Куртинайтис, Гомельский... И в день ее рождения, 14 октября, аккурат на Покров, звонили ей по телефону, поздравляли и благодарили. Свою лепту вносил и отец: он занимался пчеловодством, держал большую пасеку. У него для лечения я брал мед, маточное молочко, пыльцу...

В 17 лет я окончил деревенскую школу и поступил в Луганский мединститут. Накануне отъезда отец вдруг взял меня за руку: «Хочу сказать тебе что-то важное». В доме говорить не стал, отвез на пасеку. Показал на ульи: «Сынок, завтра ты улетаешь из нашего семейного гнезда. У тебя есть два пути. Первый — водка, блуд, разврат. Второй — работа от зари до зари, как у пчелок. Будешь честно трудиться, Господь даст тебе достойное место под солнцем». Так сказал батька, простой деревенский мужик-пахарь, сержантом дошедший до Берлина.

Со временем отцовские слова немного стерлись из памяти. Но вот три года назад я отмечал 60-летний юбилей, и поздравить меня пришли сто двадцать человек. Вечер открывал Евгений Примаков. Когда он произносил свое приветствие, сверху я услышал голос: «Вот оно, твое достойное место под солнцем!» Огляделся, вокруг сидели олимпийские чемпионы, известные политики, знаменитые артисты. В горле засаднило: как же батька оказался прав!

— Ну, до этого звездного часа вам пришлось прошагать немало...

— Я проучился в Луганске четыре года, потом перевелся в военно-медицинскую академию в Самаре. Находился на хорошем счету, был командиром учебного отделения. После окончания всех отличившихся курсантов отправляли служить за границу: такая форма поощрения, это было очень престижно. Меня направили начмедом бригады связи в Польшу, в Зелену Гуру. Прошел там отличную школу — пришлось работать и хирургом, и терапевтом, и акушером-гинекологом, и педиатром. Госпиталь был небольшой: я, пара докторов и несколько медсестер. Поначалу испытывал страх и неуверенность в своих силах, потом потихоньку освоился. В армии я активно занимался спортом, которым увлекся еще в мединституте. Бегал спринт, вместе с нашим комбатом Иваном Михайловичем Вальковым создал в бригаде волейбольную команду. По ходу службы во мне укрепилась мечта стать спортивным врачом, однако получить такую специализацию в СССР в то время можно было только в одном вузе — университете в Тарту. Я написал письмо на имя ректора. Адреса не было, поэтому написал просто: «Эстонская ССР, Тарту, ректору университета», — и бросил конверт в ящик полевой почты. Случилось чудо — через месяц пришел ответ, в котором сообщалось, что я зачислен. По правилам тех лет мне следовало получить разрешение на отъезд от кучи начальников: начмеда Северной группы войск, командующего группировкой, чуть ли не до министра обороны дойти. Однако Вальков отпустил меня на учебу на свой страх и риск. «Езжай, — сказал, — если что, прикрою». Никто не знал, что я отсутствовал в расположении бригады целый год. Зато в руках у меня оказался диплом спортивного врача.

С ним в 1978 году я и приехал в ЦСКА, главным врачом которого являлся Олег Белаковский. Наличие диплома его подкупило. Перед Олимпиадой-80 Олегу Марковичу удалось выбить в Министерстве обороны десять ставок для врачей различных армейских команд. Правда, этих штатных должностей в наличии еще не было, поэтому меня на год отправили в Дмитров начмедом автомобильного полка. Но в ЦСКА я бывал регулярно, выезжал с легкоатлетами Вооруженных сил на сборы и соревнования. Так началась моя деятельность в спортивной медицине, которая длится уже больше трех десятков лет.

— От каких болезней лечит доктор Авраменко?

— Я занимаюсь спортивными травмами — переломами, повреждениями спины и опорно-двигательного аппарата. Восстанавливаю функциональное состояние человека, лечу сердечно-сосудистую и иммунную систему — когда организм сдох от сумасшедших нагрузок и его нужно воскресить в максимально сжатые сроки. Я разработал свой собственный, уникальный метод, нюансы которого раскрывать не буду. Клиентов хватает, приезжают даже из-за рубежа: знаменитые чемпионы, политики, бизнесмены и обычные люди. При этом пациентов с улицы я не беру. Но за каждого перешагнувшего порог моей приемной несу личную ответственность и веду его по жизни. Охватить всех желающих невозможно просто физически. Был случай, приехала ко мне откуда-то из-под Одессы бабушка. В одной руке держит гвоздику для меня, в другой — проросшую пшеницу. Оказалось, последние пять лет она питалась только ей, на все остальное у нее была аллергия. Ну как отвергнуть такого человека? Естественно, я ее восстановил — но это принесло дополнительное напряжение, бессонные ночи…

— Вашим первым пациентом был знаменитый молотобоец Юрий Седых. В чем заключался феномен человека, мировой рекорд которого не могут побить уже двадцать пять лет?

— Юрий очень много тренировался, это и позволило ему метнуть молот на 86 метров 74 сантиметра. Хотя не все в его карьере было гладко. Я хорошо помню Олимпиаду-1988 в Сеуле, перед которой в активе Седых значился мировой рекорд и пять лучших результатов сезона. Он не проигрывал ни одному из одиннадцати других участников финала, что давало ему огромное психологическое преимущество. Однако в итоге Юра буквально несколько сантиметров проиграл своему другу Сергею Литвинову и стал вторым.

Приезжаю в Олимпийскую деревню, его нет. Обыскал везде, человек словно в воду канул. Встречаю Бубку, спрашиваю: мол, не видел? «Юрка у меня в комнате», — отвечает он и дает ключ. Поднимаюсь в номер, у Седых вся подушка мокрая от слез. А это ведь не пацан зеленый — кавалер ордена Ленина, двукратный олимпийский чемпион, майор Советской армии! Как ни пытался успокоить его, все без толку. Вернулся к себе, я в Сеуле работал с баскетбольной сборной СССР и жил в одном блоке с Александром Гомельским. Рассказал ему о случившемся, он говорит: «Я Седых не начальник, указывать не могу. И все-таки попроси его зайти ко мне». Юра пришел, и Папа беседовал с ним больше часа. Не поверишь, но человек вышел из его комнаты абсолютно спокойным. Похлопал себя по груди, на которой покачивалась серебряная награда: «Василий Антонович, золотая медаль!» Свое «серебро» он уже воспринимал как «золото», таким Гомельский был психологом.

Сейчас Седых со своей женой, знаменитой толкательницей ядра Натальей Лисовской, живет в Париже. Лет пять назад я был на юношеском чемпионате мира по легкой атлетике в Италии. Иду вдоль стадиона, вдруг меня кто-то с трибун окликает. Смотрю, бежит девушка в костюме французской сборной. Оказалось, это Алексия, их дочь. Она сейчас уже известная спортсменка, победительница юношеской Олимпиады в метании молота. А назвали ее, кстати, в честь патриарха Алексия II.

— Вы упомянули Александра Гомельского — человека, с которым связана практически вся ваша жизнь в спорте. Как познакомились с ним?

— С Гомельским в 1983 году меня свел баскетболист ЦСКА Андрей Лопатов, будущий тесть Андрея Кириленко. У него сильно болели колени и спина, с которыми он мучился едва ли не полгода. Я восстановил Лопатова за неделю, что произвело большое впечатление на Александра Яковлевича. Он пришел ко мне с больными ахиллами, я и его тоже вылечил. Папа проникся, настоял, чтобы я начал работать еще и с баскетболистами. У него, конечно, был сложный характер. Поначалу он не до конца доверял мне, устраивал проверки. Например, я говорил, что у кого-то из игроков плохая биохимия крови и ему нужно отдохнуть. Он кивал, а сам шел в лабораторию узнавать, правда ли это. Один раз, второй, третий… Таких проверок набралось с десяток. Но когда этот этап оказался пройден, между нами установилось абсолютное доверие. Скажем, подхожу я к нему во время матча: «Яковлевич, Сабо или Волчка — Сабониса или Волкова — надо менять!» Он уже не думал: зачем, почему? Голова работала только в одном направлении — кого выпустить вместо них.

Готовить команду к Играм в Сеуле Гомельский начал еще в середине 80-х. Собрал тридцать лучших игроков со всего Союза и не уставал повторять: «Моя задача — отобрать из них 12 лошадок, способных выиграть Олимпиаду. Твоя — сохранить их здоровыми». Подготовка у него была тяжелейшая, особенно на высокогорье в болгарском Белмекене. Четыре тренировки в день, две из них — на пульсе 205—210 ударов в минуту! Ураганные нагрузки, ребята не приходили, а приползали ко мне на процедуры. В легкой атлетике восстановление больше идет через иглу, через капельницы. В баскетболе никто капельницы не ставил. Тут я использовал пыльцу, пергу, маточное молочко — в общем, продукты пчеловодства, которыми меня снабжал отец. И мамины чаи. Один Сабонис выпивал в день литров пять — семь: тонизирующих, успокаивающих, снотворных…

— То, что Гомельский — это Папа, хорошо известно. А кто придумал, что Авраменко — это Батька?

— Это пошло от ребят — Куртинайтиса, Марчюлениса, Волкова. Я их называл «сынки», они меня величали «батькой». Я же был для них и врачом, и массажистом, и менеджером. Это сейчас в командах большой административный состав, куча тренеров. Раньше таких возможностей не было, сборную обслуживали всего несколько человек. Все самые важные вещи Папа обсуждал со мной: графики тренировок, подбор гостиниц, бронирование билетов.

Например, в Сеуле мы жили очень далеко от столовой, только в одну сторону нужно было идти минут 20—25. Матчи заканчивались поздно, ближе к полуночи. Пока приедем в Олимпийскую деревню, пока поужинаем, сделаем компрессы-массажи, было уже два-три часа ночи. Чтобы успеть на утреннюю тренировку, которая начиналась в девять, баскетболистам нужно было вставать около семи. И тогда я решил доставлять им завтрак прямо в номера, чтобы ребята не тратили время зря. Надо сказать, что с обеспечением безопасности в Сеуле было очень строго. За девять моих Олимпиад пропускной режим был разный, и только в Южной Корее из столовой вообще было строжайше запрещено что-либо выносить. Пришлось прибегнуть к народной дипломатии: за икру и матрешки работники ресторана с черного хода приносили мне контейнеры с едой. Все сразу было не утащить, я совершал несколько ходок. Зато ребята получили возможность поспать на час-полтора дольше, что имело огромное значение для физического восстановления организма. Будил я их, когда в Ленинской комнате, где проходили собрания и теоретические занятия, стол был уже накрыт. Среди двухсот делегаций со всего мира советские баскетболисты оказались единственной командой, полностью лишенной необходимости ходить на завтрак. Этим я искренне горжусь!

— О дружбе, связывающей членов той сборной, ходят настоящие легенды. Откуда она, ведь костяк команды составляли баскетболисты ЦСКА и каунасского «Жальгириса», которые в чемпионатах страны вели борьбу не на жизнь, а на смерть?

— Знаешь, Сабониса, поигравшего и в заокеанском «Портленде», и в мадридском «Реале», часто спрашивали, какая команда в его жизни была лучшей. Сабо всегда отвечал: «На первом месте — сборная СССР, на втором и третьем — ничего нет». При этом в НБА он получал 15 миллионов долларов за сезон, в Испании — 5 миллионов, а в сборной Союза выступал практически за копейки. В том коллективе были собраны игроки шести национальностей, но никакого деления не существовало, все были едины. Сумасшедшие по напряженности тренировки сплачивали команду, а матчи объединяли общей целью. Гомельский не уставал повторять ребятам: «Если выиграете, славы и денег хватит на всех».

Помню, как Сабонис праздновал свое 40-летие. На торжества в Литву были приглашены всего четыре человека из России, в их числе Гомельский и Валера Тихоненко. Но Гомельский приболел и улетел на обследование в Хьюстон, а Тихоненко буквально накануне назначили главным тренером московского «Динамо». Он прибежал ко мне, бухнулся в ноги: «Василий Антонович, встань так же перед Сабо на колени и попроси у него за меня прощения. Ну не могу я в первый же день бросить команду и укатить на пьянку!» В итоге мы поехали вдвоем с Володей Ткаченко. В зале собралось около пятисот человек: все правительство Литвы и президент республики, руководство европейского баскетбола, представители «Портленда» и «Реала». Первые десять минут Сабо говорил на родном языке, поблагодарил Бога за то, что дал ему возможность родиться в Литве и с помощью баскетбола прославить свою страну. Потом вдруг перешел на русский, хотя в зале находилось всего два человека из России. И это в стране, которая исторически недолюбливает СССР и к тому же недавно вступила в НАТО! «Я благодарен СССР, советским окопам и великому тренеру Гомельскому, которые из обычного литовского пацана сделали того, кем я являюсь сегодня», — заявил Сабонис. Я седой, битый волк, но когда услышал эти слова, чуть не заплакал.

Или вот еще история — просто чтобы проиллюстрировать уровень отношений ребят из той команды. В конце 90-х Саша Волков проводил в Киеве юношеские соревнования по баскетболу. Позвонил Сабо в Америку и попросил его прилететь на денек, вручить приз лучшему центровому. Великий Сабонис, и без того до смерти вымотанный бесконечными матчами и переездами в НБА, тут же сел в самолет, перемахнул через Атлантику и прибыл на турнир! Когда знаменитый баскетболист вышел из ВИП-ложи на площадку награждать лауреата, мальчишка тот чуть не ошалел от счастья. А Сабо пожал ему руку, попрощался с друзьями и снова помчался в аэропорт на самолет. Ему надо было лететь назад в «Портленд», ведь на следующие сутки команду ждала очередная игра.

— Мне рассказывали, что, когда сборная тренировалась в Новогорске, после отбоя литовцы перемахивали через забор и ехали гулять в Москву на всю ночь. Рано утром они возвращались, а вы их отпаивали тонизирующим чаем. Дело прошлое, теперь уже можно признаться: было?

— Случалось. Иногда похождения игроков удавалось скрыть от Гомельского, но в большинстве случаев — нет. Старый разведчик, он имел своих информаторов и среди охраны, и среди уборщиц. В таких случаях Папа подходил ко мне: «Василий Антонович, колись!» Я его старался не обманывать. «Да, было, — признавался. — Но они отработают на тренировке, ты не заметишь». Ребятам иногда нужно немного расслабиться, с девушками погулять. Это физиология, от нее никуда не денешься. И Гомельский соглашался, он же был мудрец. Для острастки покричит, поругается, но без последствий. А игрок рад, что его простили, и старается на тренировке еще пуще.

Александр Яковлевич был очень строг, но в некоторых случаях относился к нарушениям режима с юмором. Например, Витя Панкрашкин любил выпить и курил постоянно. Помню, как-то мы сидели на сборе в Белмекене месяца два, а в конце Папа устроил конкурс: сто бросков с разных точек на скорость. Соревнования, как ни странно, выиграл Панкрашкин, а не лучшие снайперы команды — Куртинайтис, Хомичюс или Сокк. Вечером на ужине Вите принесли огромный торт, специально изготовленный по такому поводу, Папа вручил его и заявил во всеуслышание: «Ну ладно, бандиты, — он игроков в шутку всегда называл бандитами, — теперь все пейте и курите, как Панкр!»

— Самой знаменитой травмой, которую вам пришлось лечить, был разрыв ахиллова сухожилия у Арвидаса Сабониса как раз перед сеульской Олимпиадой. Помните, как это случилось?

— Сабо в течение полугода разорвал ахилл дважды. Впервые это случилось в 1987 году во время подготовки сборной к чемпионату Европы в Афинах. Я много раз потом прокручивал тот эпизод в голове, это было какое-то нелепое стечение обстоятельств. Команда находилась на сборах в Новогорске, предстояла вечерняя тренировка. После обеда по расписанию шел тихий час, Арвидас немного проспал. Встал с кровати минут на 15—20 позже положенного и появился в зале с небольшим опозданием. Торопился и не успел как следует размяться.

Гомельский находился в тот момент не в духе. Днем он ездил в Политбюро выбивать для игроков материальные блага, квартиры и машины. В этом Папе не было равных, он во всех инстанциях дверь ногой открывал. Но тут что-то не заладилось, и на базу он вернулся злой. Ко всему прочему уборщица помыла полы в игровом зале немного позже, чем обычно. Когда ребята вышли на тренировку, паркет в зале был еще влажный, не просохший до конца. В общем, одно наложилось на другое… С начала тренировки прошло минут пятнадцать, когда начались розыгрыши на одно кольцо. Сабо бросился за вылетевшим с площадки мячом, нога ушла в сторону. Раздался щелчок — очень четкий и резкий, он до сих пор стоит у меня в ушах. Сабонис корчился на полу и орал от боли. Я подбежал к нему, ощупал ногу, на месте ахилла зияла пустота. Стало ясно — на чемпионат Европы он не ездок.

Арвидаса сначала отвезли в ЦИТО, а потом транспортировали в Вильнюс, где литовские микрохирурги сделали национальному достоянию республики операцию. Она прошла успешно, началась реабилитация. Чтобы процесс восстановления шел быстрее, Сабо отправили в санаторий, в Палангу. И там он, поднимаясь по лестнице, оступился и порвал тот же самый ахилл вторично. Гипс с ноги только-только сняли, связка еще не восстановила свою упругость, а вес-то у него ого-го! Пришлось делать повторную операцию. При этом сухожилие после двух разрывов оказалось очень коротким, и хирурги, чтобы его нарастить, были вынуждены разрезать центровому правое бедро и взять фасцию для пластики.

— Вы лечили Арвидаса с помощью чередования температур — холодом и теплом. Что это за методика?

— После повторной операции Сабо отправился в клуб НБА «Портленд», где стоял на драфте. Когда вернулся, вновь появился в Новогорске. Команда в это время снова находилась на сборах, подготовка к Олимпиаде шла уже вовсю. Арвидас подсел на скамейку к Гомельскому, попросил взять его на Игры хотя бы туристом. Просто чтобы поддержать партнеров, все-таки столько лет он был частью команды. «Ну-ка подожди, — прервал его Папа. — Иди к кольцу!» И кинул Сабо мяч. Тот бросил один раз — попал. Второй — попал. «Все, ты едешь с нами, — говорит Гомельский. — И не туристом, играть будешь!»

Когда информация об этом распространилась по свету, литовские спортивные руководители напряглись. Они понимали: ехать на Игры с незалеченным ахиллом — большой риск. Случись что, да еще после двух разрывов, Сабо на площадку не вышел бы уже никогда. В Москву срочно прибыла большая делегация местных врачей и функционеров, которые стали доказывать тогдашнему председателю Госкомспорта СССР Марату Грамову, что Сабонису лететь в Сеул запрещено. Водрузили на стену кучу графиков и кривых. Рост — 224 сантиметра, два разрыва… Нет, нельзя, абсолютно невозможно! Обрабатывали Грамова двое суток, тот начал колебаться. Когда Гомельский прознал про это, он тут же собрал свою делегацию и вместе с ней отправился к Грамову. Светила медицины, знаменитые ученые на другой стене председательского кабинета разместили свои графики с кривыми и с пеной у рта принялись утверждать прямо противоположное. Споры шли в течение недели, чаша весов качалась то в одну, то в другую сторону. В итоге я возьми и надоумь Папу: «Пусть Сабо сам выскажется. Он же хочет ехать, вот пускай об этом и скажет».

Гомельскому идея понравилась. На следующий день он посадил Арвидаса в машину и отправился в Госкомспорт. Завел его в кабинет, где уже собралась вся профессура. Та при виде баскетболиста начала еще более ожесточенные споры. Сабо постоял, послушал-послушал, а потом как рявкнет: «Все, п...ц, я еду на Олимпиаду!» Он тогда еще говорил по-русски не очень хорошо, других слов просто не знал. И споры о его поездке прекратились сами собой, вместо них встал вопрос о реабилитации.

Из «Портленда» Сабонис привез новую методику лечения травмированной ноги. Я о ней раньше только слышал, а тут получил наглядное подтверждение. В токийском институте криотерапии японцы вместе с американцами придумали методику, позволявшую избегать застойных явлений — например, венозного застоя или лимфозастоя при такого рода травмах. Чтобы разработать ахилл и весь голеностоп, нужен массаж капилляров. Руками или с помощью техники сделать его невозможно, единственный способ — прибегнуть к резкому контрасту температур. Тогда сосуды с артериями будут работать лучше и регенерация воспаленной ткани пройдет быстрее. Штука в том, что контраст температур должен составлять ровно 50 градусов. Сначала больную ногу нужно парить в горячей воде температурой в 52 градуса, потом остужать ее в воде от тающего льда температурой в 1—2 градуса. Три минуты горячей ванны, потом минуту холодной и еще пять минут горячей. Всего пять таких сеансов за день. Плюс масса других процедур: электрические токи, массаж, травяные компрессы.

Лед я брал в столовой Олимпийской деревни вместе с завтраком для игроков. За одну ходку приносил килограммов двадцать. К семи утра наливал Арвидасу целую ванну горячей воды, рядом ставил бочку с тающим льдом. Ощущения очень сильные, можешь мне поверить. Особенно во время первого сеанса, пока не наступило привыкание. Сабо, когда совал разгоряченную ногу в лед, орал от боли на всю округу: «Терпи, сука, терпи!»

— Говорят, эта травма сильно изменила Сабониса.

— Я считаю, что Арвидас до разрыва ахиллова сухожилия и после — два совершенно разных человека. До этого несчастья он был большим ребенком. Все ему давалось удивительно легко, все его знали, все любили. Такое отношение естественным образом лишает человека тормозов. Но голова у него всегда была светлой, и случившееся Сабо воспринял как предупреждение. Он проанализировал ситуацию, и сам говорил мне не раз: «Господь решил приблизить меня к себе и послал мне страдания».

Во второй половине своей жизни Арвидас встретил Ингриду, вице-мисс Литвы, влюбился в нее и перестал интересоваться другими женщинами. Они поженились, у них родились четверо детей — три мальчика и девочка. Мне многие говорили: мол, если бы Сабонис не порвал ахилл, он был бы гением в Национальной баскетбольной ассоциации. На это я всегда отвечаю: он и так гений. В истории НБА никогда не было игроков с ростом как у центрового, видением игры как у разыгрывающего и бросками как у лучших защитников. Сабо обладал всеми этими качествами. Американцы неоднократно тестировали его, и каждый раз за считаные доли секунды он принимал оптимальное решение как по действиям в защите, так и в нападении.

Году в 2004-м, когда Арвидас фактически уже закончил карьеру, я был в Литве у него в гостях. Отдыхаем, ловим рыбу. Вдруг приезжает президент «Портленда». «Сабо, — говорит, — ты гениальный центровой. Остальные только подборы под щитом делают, а ты и двухочковые, и трехочковые кладешь, один из лучших бомбардиров лиги. Вот тебе контракт, впиши в него сумму, какую сам пожелаешь, и поставь свою подпись». И кладет перед ним бумаги. Сабонис попросил десять минут на размышления, мерял шагами комнату, о чем-то думал. Потом подошел к бару, вытащил бутылку виски, поставил на стол: «Давай лучше выпьем!» «А контракт?» — вскинул брови американец. «Не будет контракта. Ты же сам говоришь, я гениальный. А гении очень хорошо знают, когда нужно заканчивать».

Арвидаса в Литве очень уважают, он вкладывает огромные деньги в благотворительность. Когда идет по улице, люди в пояс кланяются: «Спасибо за то, что ты сделал для республики». И еще говорят: «Президенты приходят и уходят, а Сабо один на все времена!» (Смеется.)

— Выступление баскетболистов в Сеуле за прошедшие четверть века успело уже обрасти легендами. Какой момент на Играх стал ключевым?

— Полуфинал со сборной США, ведь все свои матчи она заканчивала уверенной победой с разницей в двадцать — тридцать очков. На Олимпиаде я жил с Гомельским в одном блоке, состоявшем из четырех однокомнатных квартир. Так вот, накануне игры с американцами он не ложился спать до пяти утра. Каждый час заглядывал ко мне, просил приготовить тонизирующий чай и уточнял различные детали: как зовут маму одного игрока, сына другого, на каком турнире случилось то или иное событие. «Зачем ему все это?» — недоумевал я.

Вечером едем на матч в автобусе. Потихоньку спрашиваю игроков, как, на их взгляд, закончится встреча. Сабо вздыхает: «Если бы с американцами играли в финале, было бы хотя бы «серебро». А так…» Волков машет рукой: «Антоныч, чудес не бывает. У нас абсолютно нет шансов». То же самое твердят и другие. Сообщаю о настроении игроков Папе. Тот берет у корейца-водителя микрофон и на весь салон объявляет: «Бандиты, не класть в штаны. Порвем черных в клочья!» Ребята засмеялись, на душе стало чуть легче.

Приехали на стадион, первыми в раздевалку, как всегда, зашли баскетболисты, я и массажист Володя Беляков. Гомельский обычно минут двадцать там не появлялся, держал паузу. Игроки переодеваются, Беляков массирует, я замерял у ребят пульс. У всех примерно 50—55 ударов в минуту, значит, абсолютно спокойны. Вошел Папа, чтобы провести собрание перед игрой. И тут он выдал то, ради чего не спал всю ночь. Гомельский вспомнил лучший матч в карьере каждого из двенадцати членов сборной. Нашел самое дорогое, что было у каждого игрока, — жена, дети, родители, затронул самую сокровенную его струнку, заглянул каждому в самую глубину души. Произнес свою пламенную речь и вышел, а я бросился снова замерять пульс у ребят. У всех было по 105—115 ударов в минуту! А ведь они спокойно сидели на скамейке, без физической нагрузки. Так зажег их Папа, не зря его считают выдающимся психологом.

На матч ребята вышли с горящими глазами. Они боролись не за каждый метр — за сантиметр площадки. Дрались за каждый мяч, прыгали за ним на паркет, на оградительные щиты, разбивались до крови. С первых минут наша сборная вела в счете. И американцы, не ожидавшие такого настроя соперников, дрогнули. После этого на финал против югославов мы выходили в полной уверенности, что победа останется за нами. Уступить им «золото» было просто невозможно. Хорошо помню последние секунды решающей встречи. Когда прозвучала финальная сирена и игроки на скамейке запасных устроили кучу-малу, Папа абсолютно спокойно снял очки, протер их, аккуратно положил в нагрудный карман пиджака, кинул мне: «Антоныч, наступил мой звездный час. Поднимай бандитов, пусть идут меня качать!» — и направился в центр площадки. Когда ребята настигли его и начали подкидывать в воздух, я поначалу даже испугался. На волне эмоций наши гиганты подбрасывали Гомельского метра на три-четыре, его маленькое тельце взлетало куда-то под самый потолок.

Празднования начались еще на допинг-контроле. От нашей команды туда вызвали Сабониса, Куртинайтиса, Тихоненко и Марчюлениса, от югославов — несколько человек во главе со знаменитым Драженом Петровичем. Соперники были подавлены, и ребята, чтобы хоть немного поднять им настроение, стали накачивать их пивом. Из медицинского кабинета все вышли уже под хорошим градусом. По дороге в Олимпийскую деревню юги купили и выставили нашим как победителям ящик «Наполеона». Его принесли в Ленинскую комнату, которая и стала эпицентром празднований. Поздравляли сборную целыми делегациями, и не только от других советских команд. Гости шли со всей Олимпийской деревни — африканцы, азиаты, австралийцы. Пили все, что пьется, закуски практически не было. Спиртное запивали кока-колой, которую спортсменам бесплатно раздавали на Играх. Ночью открыли окна, включили музыку, начали петь песни... Дошло до того, что в три часа Грамову позвонил президент МОК Самаранч: «Господин министр, я поздравляю советских баскетболистов с победой на Играх. Однако хочу подчеркнуть, что соревнования продолжаются и завтра будут новые старты. Пусть Олимпийская деревня поспит, успокойте своих немного».

Грамов тут же перезвонил Гомельскому, тот — ко мне: «Антоныч, угомони бандитов!» Являюсь в Ленинскую комнату, там море народа, все уже готовые. Бутылками со спиртным уставлен весь стол, пустых банок от кока-колы на полу по колено. Я понял, что пиршество не остановить, и доложил об этом Папе. Идем с ним по коридору, разговариваем, навстречу попадается Александр Белостенный. Гомельский среагировал моментально: «Белый, завтра утром будут вручать значки «Заслуженных мастеров спорта». Грамов сказал мне, что наградят всех, кроме тебя. Дескать, трижды одному и тому же человеку он вручать значок не станет. Но если ты весь этот пьяный колхоз успокоишь и уберешь в комнате, я готов за тебя похлопотать».

Естественно, это была выдумка. Мгновенная импровизация, базировавшаяся на отличном знании подопечных. С Белостенного звание ЗМС к тому моменту снимали уже дважды. Один раз за вождение автомобиля в нетрезвом состоянии. Как-то он со своим приятелем, заместителем министра спорта Украины, после какой-то пьянки ехал по Киеву и врезался в телеграфный столб. За рулем «Волги» находился Белый, который отделался легким испугом, а вот друг его погиб. Второй — за контрабанду валюты. Нас обычно на границе проверяли не очень тщательно, но тут Гомельский с кем-то поругался, и таможня получила указание: потрясти! Начали обыскивать, кто-то успел валюту припрятать, а Белый на вопрос: «Что у вас в карманах?» — бесхитростно вытащил двести долларов. Его сняли с самолета, составили протокол. Под раздачу вместе с ним попал и Игорь Миглиниекс, который как военнослужащий даже на губу угодил...

...Белостенный взял под козырек и тут же начал закатывать рукава. Мы с Волковым подошли и предложили помощь, но Белый замахал руками: «Нет, мужики, только сам!» И вот с трех и до пяти часов утра он убирал эти авгиевы конюшни. Раздобыл на мусорной свалке десяток картонных коробок из-под телевизоров и свалил туда все жестяные банки с пола, пустые бутылки из-под алкоголя снес в ванную. Все полы вымыл руками и пошел докладывать Папе, что задание выполнено. А я как раз Гомельскому за полчаса до этого вколол снотворное. Встал перед входной дверью: «Не пущу! Дай человеку поспать». Но Белый даже слушать не стал. Поднял меня как пушинку, переставил в сторону и начал колотить в дверь. Папа спросонья выскочил на порог: «Сань, ты чего?» Белый с треском рванул рубашку на груди, только пуговицы в разные стороны полетели: «Александр Яковлевич, я верен вашим идеям до гроба!» Гомельский только усмехнулся: «Я знаю, знаю. Иди отдыхать».

— Был ли в вашей богатой карьере случай, когда пришлось нарушить клятву Гиппократа? Например, по всем законам медицины нельзя выпускать спортсмена на площадку, но вы все-таки делали это?

— Такое случалось, и не раз. Помню, за год до Олимпиады мы должны были играть против сборной Австралии, а у Марчюлениса ночью температура подскочила до сорока градусов. Я сбил ее, но организм все равно был выжатый словно лимон. К тому моменту Марчелло уже входил в число лучших игроков Европы, его задрафтовал заокеанский «Голден Стэйт», и скаут клуба Донни Нельсон постоянно летал за нами по миру. Опекал Шарунаса очень плотно, даже попросил у Гомельского разрешение жить с ним в одном номере. И вот Марчелло начал упрашивать меня выпустить его на площадку. Говорю: «Шара, тебе нельзя. После такой интоксикации сердце можно посадить в два счета». Он умоляет: «Док, закрой на это глаза. Матч транслируют на Америку, я просто обязан сыграть». Тогда, признаюсь, клятву Гиппократа я нарушил. О случившемся Папе ничего не рассказал и постарался максимально быстро восстановить баскетболиста. В итоге Марчелло вышел на площадку и забил свои привычные двадцать очков.

Были и другие ситуации, когда важность матча требовала присутствия лидеров на площадке. Например, на гостевую встречу с испанцами Хомичюс вышел с разрывом четырехглавой мышцы бедра. Под кожей была просто яма, играть в таком состоянии нельзя категорически. Но Хома, не зря его называли Железный Феликс, настоял на своем участии в поединке. Понятно, мне пришлось сделать ему серьезную инъекцию обезболивающего. Но без страстного желания играть самого спортсмена и его морально-волевых качеств ни одно лекарство не помогло бы.

— На зимней Олимпиаде-1994 в Лиллехаммере вы работали еще с одним патриархом советского тренерского цеха, наставником хоккейной сборной Виктором Тихоновым. Они с Гомельским были похожи — своей требовательностью, авторитаризмом?

— У них много общего, но различий тоже немало. С точки зрения чистого профессионализма, знания предмета Тихонов превосходил Гомельского раза в два. Но проникнуть в глубину души игрока, найти в ней нужную струнку и заставить отдать все ради команды он умел не так хорошо, Папа в этом компоненте был сильнее в десять раз. В этом и заключался гений Гомельского: он мог убедить, заразить своей верой любого — что баскетболиста, что слесаря. Несмотря на жесткость и требовательность, игроки его боготворили. Папа не просто тренировал, он превосходно знал каждого баскетболиста, его жену и детей. Первым поздравлял их с праздниками, мирил в случае семейных ссор. Кстати, его усилиями было сохранено немало браков. Как я уже говорил, Гомельский обеспечивал зарплату, квартиры и машины. Тот, кто пахал по-настоящему, мог быть уверен: с материальными благами у него проблем не будет. Тренер свое отдаст, но крыша над головой и колеса у человека появятся.

— У вас на стене висит портрет Вячеслава Фетисова. Он тоже обращался к вам за помощью?

— Врачом в хоккейной команде ЦСКА много лет работал мой друг Игорь Силин, он нас и познакомил. Слава же коренной армеец, мы потом часто встречались. Слухи о моих методах восстановления распространялись среди спортсменов очень быстро, поэтому помимо баскетболистов ко мне начали ходить и хоккеисты... Даже когда Фетисов уехал в НХЛ, наши отношения не прерывались. Он приходил ко мне летом, во время отпуска, и я помогал ему восстанавливать силы перед новым сезоном. Мы с ним в контакте и по сей день. Года три назад Слава появился у меня в кабинете какой-то потухший, сказал, что немного потерял смысл жизни. Исчез ориентир, в душе — апатия. И ведь говорил это не зеленый пацан, а семикратный чемпион мира! Человек, у которого за спиной победы на двух Олимпиадах, два Кубка Стэнли. Плюс к тому — президент хоккейного ЦСКА, председатель совета директоров КХЛ, сенатор… Мы начали разговаривать, сошлись на том, что ему нужно впрыснуть адреналина в кровь. Так родилась идея снова выйти на лед в команде мастеров. Показать, что и в 51 год, если держать себя в форме, можно выступать на таком уровне.

Фетисова эта мысль увлекла. Он и так три-четыре раза в неделю играл с ветеранами, ходил в бассейн, а тут начал тренироваться почти как в молодые годы. И в итоге принял участие в матче против петербургского СКА.

— Как в списке ваших пациентов оказался Евгений Примаков?

— С ним меня в начале 80-х познакомил Папа. Пока был жив Гомельский, в моем кабинете они всегда появлялись вместе. После его смерти Евгений Максимович стал сам приходить ко мне на восстановление. Сейчас ему 83 года, он прекрасно себя чувствует. Мы много общаемся, в том числе и на религиозные темы. О сути, смысле жизни… «После общения с тобой меня как-то сильно потянуло к Богу», — как-то признался он. Не случайно его уже в возрасте 75 лет крестил патриарх Алексий II. Пригласил в свою загородную резиденцию в Переделкино, провел там таинство крещения и водосвятный молебен. Примаков очень любит баскетбол, раньше приходил на все игры сборной. Да и вообще он хорошо ориентируется в спорте, знает многих олимпийских чемпионов.

— Никиту Михалкова вы тоже консультируете?

— Его рекомендовали общие знакомые. Кроме того, по просьбе Никиты у меня в течение долгого времени восстанавливался его отец, Сергей Михалков. Хорошо помню, как он приходил ко мне в пиджаке со звездой Героя. Как-то во время осмотра я спросил его: «Вы прожили такую долгую жизнь. Какое событие оказалось самым ярким?» Михалков подумал несколько минут, потом ответил: «Две встречи со Сталиным и пять встреч с Вангой. Все остальные события, включая рождение детей и внуков, в десятку не входят». Я поинтересовался, чем она его так впечатлила. Первая встреча с болгарской ясновидящей состоялась, когда Михалкову было лет 70. «Захожу в комнату, в углу сидит слепая старушка, — рассказывал он. — Повернулась ко мне, вдруг говорит: «Слушай, русский, ты почти век проживешь на свете». Потом добавила: «Я вижу рядом с тобой душу твоей матери. Она очень обижается, что ты забыл ее, не приходишь в день ее рождения на могилу. Раньше ты это делал, а последние три года перестал». Представляешь, она оказалась совершенно права, так все и было». Хотя тут же добавил, что даты были некруглые. «После этого я, старый, седой человек, сильно поверил в загробную жизнь», — завершил тогда рассказ Сергей Владимирович.

В следующий раз Михалков приехал к Ванге с каким-то своим другом-писателем. Когда они уже прощались, прорицательница сказала приятелю: «В этом году ты серьезно опасайся воды». Через месяц этот человек утонул, купаясь в речке.

Ванга — особый человек. То, что она обладала даром предвидения, — неопровержимый факт. Миллион случаев доказывает это.

— Ванга обрела свой дар после того, как была унесена вихрем. В вашей жизни были случаи, когда чудо материализовывалось?

— Я всегда был верующим человеком, но одна история дополнительно подтолкнула меня к Богу. В начале 90-х годов я входил в медицинскую комиссию Международной федерации баскетбола (ФИБА), часто участвовал в ее заседаниях, брал на крупных соревнованиях допинг-пробы. Однажды возвращался в Москву из Мадрида, рядом со мной в салоне самолета сидел старый священник одного из иерусалимских монастырей. Мы познакомились, всю дорогу хорошо общались. При заходе на посадку в Шереметьево у лайнера вдруг не открылось шасси. Он пошел на второй круг — шасси вновь не вышло, на третий — то же самое. С высоты было видно, как на взлетно-посадочную полосу выруливают пожарные машины и кареты «скорой помощи», в салоне началась паника.

Как сейчас помню, старец сидел у окошка. Он откинул голову, закрыл глаза, несколько минут молился. Потом выпрямился: «Сейчас все будет в порядке». В это время самолет заходил на посадку уже в четвертый раз: и действительно, шасси со скрипом вышло. Старец объяснил: «Есть определенные молитвы. Если человек правильно шагает по жизни, чист перед Богом, честно несет свой крест, в экстремальный момент их можно использовать — и Господь обязательно поможет». После этого я пошел и крестился в храме Успения Пресвятой Богородицы в Троице-Лыкове. В детстве, правда, мама меня крестила, но церкви в деревне не было, и таинство происходило в полуофициальных условиях.

Сейчас я периодически езжу по монастырям, беседую со старцами. Вечная занятость, конечно, мешает, но я стараюсь планировать свои поездки так, чтобы они происходили без ущерба для пациентов. Душа требует этого, и с Афона, который я полюбил как второй дом, уезжать мне уже не хочется. Время там в основном посвящено молитвам. Молишься с трех часов ночи и до десяти утра. Днем — труд или переезд в другой монастырь, потом с пяти и до десяти часов — вечерние молитвы. Плюс — ночные в келье, перед сном. Правда, попасть в это святое место не так просто. Нужно благословение кого-то из старцев, которое должно быть отправлено в полицейский участок. На его основании там же, в участке, следует получить визу, с которой уже отправляешься на Афон. Без нее на паром, отплывающий на остров, тебя не пустят.

— Вы честно несете свой крест, помогаете людям. Почему же Бог не уберег вас от страшной беды? Имею в виду нападение наркоманов в собственном подъезде, после которого вы едва не стали инвалидом.

— Старцы на Афоне говорят: «Благодари Господа за все, что имеешь в жизни, и трижды — за все, что не имеешь». В Строгине была группа наркоманов, которая выслеживала у магазинов обеспеченных мужчин, ехавших в одиночку, и нападала на них. Били бейсбольной битой по голове и забирали только наличные деньги — не трогали ни ключи от автомобиля, ни кредитные карты, ни документы. Так случилось и со мной, взяли 250 долларов и 3—4 тысячи рублей — все, что было в кошельке. При этом битой полностью сломали челюсть и правую глазницу, так что глаз опустился на два сантиметра.

Однако Бог оказался при мне. Все случилось около 11 ночи, но «скорая» приехала очень быстро и отвезла меня в госпиталь Вишневского, где в этот момент находились два моих близких друга — начальник отделения челюстно-лицевой хирургии Владимир Хышов и еще один врач, мой земляк из Луганска Георгий Лазарев. В течение четырех часов врачи колдовали над моим лицом, убирали мельчайшие обломки костей. Потом поставили титановую пластину на десяти саморезах, с помощью которой подняли глаз. Сейчас следы операции незаметны, зрение сохранилось практически стопроцентное. Хотя обычно после такой травмы люди остаются без глаза. Мне очень повезло: в больницу доставили без промедления, все нужные люди, несмотря на поздний час, оказались на месте, операционная была свободной. Господь позволил лукавому сотворить великий грех, но сохранил меня. Как раз в этом я и вижу его присутствие.

— Пациенты говорят, что Авраменко лечит не только делом, но и словом. Правда?

— Для того чтобы побеждать, одной крепости мышц мало. Как-то на Афоне у меня был разговор со старцем Янисом. Он посмотрел на меня очень глубоко — этот старец читает душу насквозь — и сказал: «Доктор-мирянин, передай своим олимпийцам, что у Господа все «золото» всех Олимпиад на весах легче, чем слезы искреннего покаяния в своих грехах». Я присел на колени, поцеловал ему руки, а он добавил: «И еще им передай, своим олимпийцам, что в ваших мирских финалах встречаются равные люди. И исход их решают не великие спортсмены или тренеры, а Господь на построении перед решающей схваткой — по чистоте и святости души каждого из них».

Когда он это сказал, я сразу вспомнил финал сиднейской Олимпиады-2000 в прыжках в высоту. Главным претендентом на золотую медаль считался кубинец Сотомайор, обладатель мирового рекорда 2 метра 45 сантиметров, который, кстати, до сих пор не побит. Из одиннадцати оставшихся финалистов десять имели личный рекорд 2,40 — американцы, швед, наш Слава Воронин. И только у последнего участника, другого россиянина Сергея Клюгина, персональное достижение равнялось 2,35. Именно он по жеребьевке открывал соревнования, все высоты преодолевая с первой попытки. Когда планку подняли на 2,35, небо над стадионом потемнело. Сергей вышел в сектор, разбежался… И практически одновременно с его приземлением на маты после успешного прыжка разразилась страшная гроза с ливнем. Состязания на полчаса были остановлены, потом еще двадцать минут волонтеры сушили сектор. Непогода спутала все карты, после нее ни один из соперников не смог превзойти Клюгина. Одиннадцать человек, по три попытки у каждого. Включая знаменитого Сотомайора! Что это, если не помощь свыше?

Или другая история. Сергей Бубка часто повторяет, что золотая медаль на Олимпиаде-1988 в Сеуле ему дарована свыше. Я был на тех соревнованиях, находился рядом с сектором. Сергей ведь мой земляк, перед Играми он часто обращался ко мне за помощью. Бубка начал выполнять прыжки, когда основные конкуренты уже закончили свои выступления. К этому времени погода поменялась, поднялся сильный ветер. Перед первой попыткой Бубка расставил руки, пытаясь поймать воздушный поток, — без толку. Вторая попытка — снова мимо. Вышел на третью: напряжение было столь велико, что он просто стоял, а лицо было мокрым от пота. Время жизни не остановишь: Серега готовился к прыжку, а электронный секундомер выполнял обратный отсчет времени, оставшегося для его выполнения. Две минуты таяли на глазах — вот уже только тридцать секунд, двадцать… Бубка ждал свой момент до последнего, что-то шептал, молился. На табло оставалось секунд пять — семь, когда он наконец начал выполнять разбег. Мы потом тысячу раз обсуждали этот эпизод. Сергей рассказывал: «Когда я уже подлетал к планке, вдруг прозвучал четкий голос: «Ты заслужил эту победу, бери». И я перемахнул высоту».

— Как же следует сохранять чистоту души?

— Например, заниматься милосердием. Как говорят старцы, «все, что отдал, то — твое». Перед Олимпиадой-2004 в Афинах Таня Лебедева и Лена Слесаренко выступали на коммерческом турнире и получили там хорошие премиальные. Я предложил девочкам часть денег вложить в благотворительность. Как раз незадолго до этого по телевидению показывали сюжет о том, как в Германии делают лучшие в Европе спортивные городки. Они нашли в своем Волгограде самый бедный детский садик, заказали туда такой городок, продолжают курировать его и по сей день. Ну и я их опекаю тоже. Перед пекинскими Играми организовал встречу с Евгением Примаковым, попросил его помочь девочкам. Он при мне позвонил ректору Дипломатической академии Панову, говорит: «Завтра мой личный доктор привезет двух олимпийских чемпионок, пусть им дадут возможность сдать вступительные экзамены отдельно. Обучите их, потом доложите». В итоге Таня с Леной окончили академию с отличием и кандидатский минимум уже защитили.

— Получается, олимпийские медали с помощью пожертвований можно просто купить.

— Дело не в деньгах… Скажем, есть у меня еще одна духовная дочь, петербургская многоборка Аня Богданова. У нее особых финансовых возможностей не было. Так вот Аня шесть дней в неделю тренировалась, в воскресенье, как и положено, с утра шла в храм на службу, а после обеда — в дом престарелых. Эта красавица блондинка с точеным телом мыла полы, посуду, кормила немощных стариков. И Господь дал ей — она выиграла чемпионат Европы, стала призером чемпионата мира, встретила нормального парня, вышла замуж, родила...

Знаешь, двадцать лет назад Царь дал мне землю в Жуковке, на Рублевке …

— Какой Царь?

— Борис Николаевич Ельцин. Я построил там дом и каждый год перед Крещением бензопилой сам выпиливаю крест, ставлю его верхушкой на восток. Вечером зажигаю факелы, для прочтения водосвятного молебна приглашаю священника. К полуночи ко мне приезжают близкие друзья, человек 20—25. Олимпийские чемпионы Андрей Сильнов, Лена Слесаренко, Аня Чичерова, Римас Куртинайтис, Таня Лебедева. Как положено, ныряем в прорубь, потом отправляемся в баньку. Посидим там полчаса, согреемся, затем идем на торжественную трапезу. Пьем исключительно крещенскую воду и немного вина с Афона, никаких анекдотов и мирского юмора.

Я вспоминаю прошлогоднюю Олимпиаду в Лондоне, на которой Аня Чичерова выиграла турнир по прыжкам в высоту. Соревнования закончились поздно, потом последовали награждение, пресс-конференция, допинг-контроль. В Олимпийскую деревню мы с ней вернулись после двух часов ночи. Аня предложила подняться в ее номер. Стоим у ее койки, вдруг она говорит: «Всю ночь перед финалом я не спала, молилась. А когда днем уезжала на стадион, написала письмо Господу с благодарностью за олимпийскую победу. Положила его под подушку, рядом — фотографию дочки Ники и изображение золотой медали, вырезанное из журнала». И дает мне это письмо прочитать. Понимаешь, она была абсолютно уверена в своей победе. Когда человек честно тренируется и живет, занимается благотворительностью, медаль его не минует. Как говорил тот старец на Афоне: когда Господь будет проводить построение перед олимпийским финалом, ты должен выделяться среди соперников по чистоте и святости души.

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера