Архив   Авторы  

Уходя, остаюсь
Искусство и культураКультура

Ирина Антонова: «Я называла разных людей, но мои предложения не были восприняты с энтузиазмом. И из тех, кого предложили мне, кандидатура Марины Лошак показалась наиболее приемлемой»

 

Добровольная отставка с поста директора Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина Ирины Антоновой, возглавлявшей его 52 года, и назначение на эту должность галериста и куратора выставок Марины Лошак взбудоражили культурную общественность. Идет ли речь о «смене вех» или традиции Пушкинского непоколебимы при любом руководстве? Тем более что Ирина Антонова, сложив с себя директорские обязанности, становится президентом музея. И, судя по всему, не рассматривает этот пост как церемониальный. Она не хочет оставаться в своей музейной империи в роли королевы, которая царствует, но не правит. В эксклюзивном интервью «Итогам» Ирина Александровна провозгласила свой «манифест». Досталось и Минкультуры, и профильному министру, и всем тем, кто подверг критике ее личный «нацпроект» — идею воссоздания Музея нового западного искусства. Короче говоря, все еще и царствует, и правит...

— Ирина Александровна, ваш внезапный уход с поста директора Пушкинского музея вызвал огромный резонанс. Вы сами были к этому готовы?

— А кого это смутило и почему так много разговоров? Мне-то казалось, что мой уход вполне закономерен.

— Так уж повелось в наших «византиях»: уход людей вашего масштаба связывают либо с решением, принятым наверху, либо с интригами снизу...

— В таком случае боюсь вас разочаровать. Дело в том, что о своем намерении уйти я говорила полтора года назад и даже раньше, когда министром культуры был Михаил Ефимович Швыдкой. Потом министры менялись — назначили Авдеева, Мединского, прошел юбилей музея. И решение все время откладывалось. Мой уход носит личный характер, он связан с обстоятельствами моей непростой семейной жизни. Я пришла к заключению, что сегодня этот шаг необходим.

— Как решался вопрос с вашим преемником?

— Откровенно говоря, моя идея состояла в том, что должен прийти наш человек, с университетскими «генами». Я хотела, чтобы эта линия продолжалась. Называла разных людей, известных ученых. Они работали не только в университете, но и в РГГУ, например, где тоже прекрасные ученые. И даже в Институте истории искусств Министерства культуры. Но почему-то мои предложения не были восприняты с энтузиазмом. Мне говорили о том, что у этих людей нет достаточного публичного имиджа или чего-то в этом роде.

— Пиара? Говорят, пиарщики — сегодняшние политруки.

— Но, согласитесь, публичный имидж зависит от места, на котором работаешь. Конечно, мне делали встречные предложения, называли разные варианты. Кандидатура Марины Лошак показалась мне наиболее приемлемой. Можно сказать, это вариант обоюдно приемлемый. Раньше Марина взяла на себя весь круг столичных выставочных площадок и трудилась вполне успешно на этом поприще.

— Музей мирового уровня и столичная галерея — вещи разномасштабные.

— Конечно, поэтому новому директору предстоит большая работа. Надо войти в проблематику музея мирового искусства, с древнейших времен и до наших дней. Мы делаем выставки великих художников. Поэтому надо иметь перед собой некую планку, понимать уровень задачи. Такого опыта у Марины не было, значит, ей придется его приобрести. Наш музей все возможности для этого предоставит. Марина человек энергичный, трудолюбивый. О ней говорили много хорошего. Мне приходилось посещать выставки, которые она делала, и они были хороши.

— В общем, с легким сердцем оставляете преемника на хозяйстве . А не боитесь за традиции? Ничего личного, но мало ли что придет в голову новому начальнику?

— Нисколько. К тому же я все-таки остаюсь здесь в новой должности — в качестве президента.

— И будете держать руку на пульсе?

— Уверяю вас, если бы мне просто предложили почетную должность, я бы от нее отказалась. Президентство — это значит, что я остаюсь с музеем в том смысле, в каком это принято понимать в европейских странах. Там директора уходят от оперативной, менеджерской работы, но оставляют за собой право в звании президента на стратегическое планирование. Что связано проектами, с будущим развитием.

— Например, с реконструкцией?

— Да, это обязательно. И, конечно, с восстановлением Музея нового западного искусства в Москве.

— А разве эта идея не ушла в песок?

— Ну что вы! Она уже не может уйти в песок, потому что прозвучала настолько громко, что я даже и не ожидала. Ведь разговор об этом начался не сегодня. На эту тему мы начали говорить лет 15 назад, я на разных каналах делала передачи. И поначалу никакой реакции. Но достаточно мне было поднять тему на прямой линии с президентом, как об этом заговорила вся страна. Кое-кто, конечно, возражал. Но в основном не очень осведомленные люди вроде тех, которые когда-то критиковали Пастернака. «Не читал, но отрицаю...» Ни одного серьезного аргумента против не было выдвинуто.

— Прямо уж и ни одного?

— Лишь одно соображение все время звучало, его повторяли многократно, перепевая друг друга. О том, что это прецедент. Что все начнут друг у друга немедленно требовать реституции, один музей другому начнет предъявлять претензии.

— А что, такое невозможно?

— Во-первых, хорошенького же мы мнения друг о друге. А во-вторых, никакого отношения к проблеме это гипотетическое сутяжничество не имеет. Мы имеем абсолютно уникальный случай. Речь идет о репрессиях по отношению к искусству. Это ведь то же самое, что разделить Третьяковку на две части. Это была своего рода борьба с космополитизмом. Музей уничтожали за убеждения, за программу. Так прямо и было написано: ликвидировать музей как буржуазный, формалистический... От всего этого мы давно отказались, и слава богу. Отказались и в литературе, и в музыке. Реабилитировали Шостаковича, Ахматову и многих других. Да практически всех. Остался только этот музей, который по тем же самым политическим соображениям был ликвидирован. Надо его восстановить. Этот вопрос имеет огромное значение для Москвы.

— Его коллекция абсолютно уникальна?

— Да. Сегодня мы говорим на другом языке, не на языке, открытом Ренессансом. В начале ХХ века эта система себя исчерпала. Возникла новая, начиная с той же абстракции. И только музей западноевропейского искусства показывает этот эстетический переход, высочайший уровень преобразования. Будучи восстановленным, музей стал бы центром притяжения всех, кого интересует современное искусство. Сюда приезжал бы весь мир. Туристический бизнес столицы вышел бы на новый уровень.

— А Пушкинский с его нынешними экспозициями?

— Я очень люблю свой музей, но мы, как видите, все время восполняем лакуны, что-то привлекая со стороны. Караваджо, Тициана, прерафаэлитов. Пока это удается. Но это все-таки привозное искусство. Но у нас есть свое. Вот почему ужасно то, что когда-то случилось. Следующее поколение будет понимать трагизм нынешней ситуации. Убеждена, что этот случай не имеет срока давности. Историческое преступление должно быть осуждено и исправлено.

— Ваша позиция по поводу перемещенных ценностей была в свое время совсем другой. Не отдавать.

— Но разница, по-моему, очевидна. Здесь идеологический погром, а там компенсация за потери, чудовищные, нечеловеческие потери. Ведь во время Второй мировой войны было уничтожено 438 музеев, стерты с лица земли пригороды Петербурга. Разве кто-то возместил это? Поэтому я настаивала на том, чтобы какая-то часть вывезенных ценностей осталась. Это был бы урок истории, напоминание о невозможности ведения подобных войн впредь. Я многократно говорила о том, что гаагские конвенции давно устарели. Не Господь Бог и не Моисей оставили эти скрижали. Сегодня другие методы ведения войны. Ведь можно сбросить ядерную бомбу на Лувр, на Эрмитаж, на любой музей мира. Должна же быть какая-то «красная линия». Тот, кто это попытается повторить, поплатится своим достоянием. Ведь уже в наше время разрушали Дубровник — вполне безвозмездно. Все разрушенное должно быть восстановлено.

— Как храм Христа Спасителя в девяностые?

— Безусловно. Вот мы все говорим: новодел, новодел... Правильно, а что было делать? Проект восстановления главного храма Москвы возник как пример возвращения похищенной истории. Храм разрушать нельзя. Вы знаете, я неверующий человек, но церкви нельзя ровнять с землей. Это символ. И музей должен оставаться символом. Сколько можно бороться с «проклятым прошлым»?

— Ваши оппоненты с вами не согласятся.

— Это нормально. Со мной могут не соглашаться, но, надеюсь, это будет сделано не в таких безобразных формах, которые имели место недавно, когда Министерство культуры собрало на совещание некоторых экспертов — моих оппонентов, но не пригласило меня. Даже по ТВ транслировали. Я позвонила министру. Меня вынуждены были выслушать. Но публично предоставили слово только одной стороне. На мой взгляд, министр культуры должен был контролировать ситуацию, чтобы она хотя бы внешне выглядела пристойно.

— У вас есть вторая должность — куратор российских музеев...

— На ней я абсолютно никак не задействована. О своем назначении узнала из газет. Никто ко мне с этим не обращался — просто подписали приказ. Думаю, это были какие-то предварительные «экскьюзы» в мой адрес, в перспективе всего, что произошло потом. Посмотрим. Во всяком случае пока я не имею представления о том, чем я в этой должности должна заниматься.

— Какие проблемы у Пушкинского музея сегодня?

— Главная задача — музейный городок. Я надеюсь, что Марина со свежими силами углубится в эту проблему. Она должна здесь проявить большую энергию, потому что были попытки заблокировать проект, не дать ему развиться. К сожалению, на каком-то этапе скрестились интересы людей, заинтересованных в территории, в зданиях, в самом местоположении музея. Кое-кто из них занимал почетные места в попечительском совете музея, демонстрируя якобы свое понимание проблем, а на самом деле имея намерение нас использовать. Мы все-таки худо-бедно приобрели 11 зданий и 28 строений, пока готовили проект. Когда-то был всего один дом. А сейчас работают Музей личных коллекций, детский центр, Музей ХIХ—ХХ веков, отдел графики. Палки в колеса нам вставляют каждый день, но надо продолжать работать.

— А политика самого музея? Какие экспозиции мы увидим с приходом нового директора?

— Марина Лошак сама вам это расскажет. Художественная политика музея опирается не на одного директора или его заместителя, а на весь наш коллектив. Мы всегда старались держать баланс между классикой и современностью. А уж если говорить о современности, то первую выставку Уорхола сделал наш музей. Первую выставку «Москва — Париж», «Москва — Берлин», бесконечное число выставок Пикассо, Матисса, Дали. Первый раз выставили Шагала после его смерти тоже мы. Сегодня мы хотим слышать время. Мы показываем явления, с которыми иногда согласны, иногда не очень, смотрите, судите, выбирайте.

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера