Архив   Авторы  
Николай Рыжков более пяти лет проработал в кабинете Сталина, который теперь занимает президент России

Премьер перестройки
Политика и экономикаНаше все

Николай Рыжков - о том, как Горбачев прозевал Ельцина, как Лигачев и Соломенцев придумали антиалкогольную кампанию, как Шеварднадзе вступился за чачу, а премьер перестройки стал рыночником









 

События времен перестройки, многочисленные схватки "под ковром" - многое кануло в Лету. Но кампания по "преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения" - из разряда незабываемых. А ведь прошла уже ровно четверть века! И только теперь выясняется, что с самого начала у нее были влиятельные противники. Главный из них - наш герой.

- Николай Иванович, каково это - сидеть в кабинете Сталина и править страной?

- После генералиссимуса в нем сидели Хрущев, Косыгин, Тихонов, а потом и я. 14-й корпус Кремля, второй этаж. У меня, кстати, много чего из предметов было от первого хозяина: настольная лампа, кресла, стол с зеленым сукном. Говорят, что Никита Хрущев в этом кабинете снес угловую печку и перенес стенку. За счет комнаты отдыха он существенно увеличил размер помещения.

Ко мне приходила американская журналистка, спрашивала, не смущает ли меня "дух Сталина". Я говорю: "Нет, а вот вы, между прочим, сидите в том самом кресле, в котором сидел Берия во время ареста в июне 1953 года". Забавно было наблюдать за ее реакцией... Теперь в этом кабинете, начиная с Ельцина, работает президент России. Конечно, югославские реставраторы там хорошо поработали. В этом кабинете я был у Ельцина по депутатским делам в 1996 году. "Узнаешь?" - спрашивает. Я ответил, что, кроме размера, больше ничего общего с моим помещением не нахожу. Мне кажется, он очень гордился ремонтом.

- А ведь могли Ельцину кабинет и не отдать. В генсеки и президенты СССР не пошли, а на пост главы Верховного Совета РСФСР в мае 1990 года вдруг предложили свою кандидатуру.

- Не совсем так было дело. Дискуссии шли не один день. В конце концов Политбюро остановилось на двух кандидатурах - Власова и Полозкова. Я говорил, что при всем уважении к тому и другому они не смогут составить серьезную конкуренцию Ельцину. Я сказал: "Сегодня положение в РСФСР будет ключевым в судьбе Союза. Считаю, что туда надо послать более авторитетных людей. Надо будет Рыжкова - направляйте меня". Такой разговор был, но ко мне не прислушались. Они, по-моему, всерьез надеялись, что либо Полозков, либо Власов победит.

- В октябре 1987 года Горбачев тоже надеялся, что все обойдется.

- Я прекрасно помню то заседание. Оно состоялось чуть ли не на следующий день после пленума, где довольно сумбурно выступил Ельцин с критикой перестройки. Честно говоря, мы были серьезно обеспокоены. По левую руку от Горбачева сидел Андрей Андреевич Громыко, а рядом с ним я. После непродолжительного обсуждения итогов пленума слово взял Громыко: "Михаил Сергеевич, а какие у вас соображения в отношении дальнейшего использования товарища Ельцина?" Горбачев отвечает: "Подыщем ему работу в Москве. Сейчас другие времена". Андрей Андреевич - а разговаривал он медленно - поворачивается к Горбачеву и говорит: "Смотрите, конечно. Но я бы вам рекомендовал направить Ельцина послом куда подальше. Как бы здесь он не наделал беды". Я, как и Горбачев, в тот момент по-настоящему не понимал угрозы. Громыко тогда никто не поддержал. Впрочем, моя совесть и тут чиста. Свое мнение о Ельцине я высказывал еще в 1985 году.

Кажется, в мае - я еще работал в ЦК - звонит Горбачев и просит к нему зайти в кабинет на Старой площади. Захожу. У него был Егор Лигачев. Горбачев говорит: "Мы решили с тобой посоветоваться. Ты знаешь, что из Московского горкома уходит Гришин. Мы ищем ему замену. Решили остановиться на кандидатуре секретаря ЦК по строительству Бориса Ельцина. Скажи твое мнение. Ты все же земляк с ним". Я ответил: "Михаил Сергеевич, я хорошо знаю Ельцина с конца 60-х годов и думаю, что вы делаете ошибку". Обращаюсь к Лигачеву: "Егор Кузьмич, виноват ты. Притащил его в Москву".

Дело в том, что к Ельцину, когда он был первым секретарем Свердловского обкома, отношение в секретариате ЦК КПСС было настороженным. Однажды в область засобирался Лигачев. Поехал на несколько дней и вернулся просто окрыленным: "Это тот человек, который нам нужен в ЦК. Современный, боевой, принципиальный!" В общем, вызывали его в Москву еще при Черненко. Потом мне рассказывали, что, когда его пригласили к генеральному секретарю, он ходил по приемной и ворчал: "Почему меня, главу такой мощной области, назначают только на отдел?.."

Так вот, я Лигачеву все это и припомнил: "Как строителю Ельцину цены нет. Назначил бы ты его на пост министра. Так нет, ты его в ЦК! Остановись! Ельцина на Москву ставить ни в коем случае нельзя. Будет рваться к власти. Вспомните еще этот разговор". Но видя, что мои аргументы не действуют, решил напомнить борцу за трезвость нации, что у Ельцина есть проблемы с алкоголем: "Егор Кузьмич, ты помнишь, при Черненко был актив в Кремле по сельскому хозяйству? Помнишь, как Ельцина из зала под руки выводили? Помнишь, как ты объяснял нам, что он просто устал, что работает, как вол, днем и ночью?" Лигачев отвечает: "Помню..." Помнить-то он помнил, но меня они все равно не стали слушать. Когда его утверждали на Политбюро, я, как и обещал им, сидел и молчал.

- К этому разговору вы с Горбачевым возвращались?

- Где-то в 1989 году я был на каком-то торжественном мероприятии в Кремлевском Дворце съездов. Приехал пораньше и пошел в комнату президиума. Там сидел Горбачев с Раисой Максимовной. Я сел напротив. Официант принес чай. Вдруг Раиса обращается ко мне, а говорила она медленно, немного растягивая слова: "Николай Иванович, что же ваш земляк вытворяет?" Я сижу и думаю, что ей ответить. Горбачев увидел, что я не могу найти слова, и говорит: "Раиса, ты такие вопросы Николаю Ивановичу не задавай. Он здесь ни при чем. Он единственный, кто был против Ельцина, а мы его не послушали".

И потом, когда Ельцин на партконференции просил о реабилитации, нужно было его реабилитировать, а не говорить: "Борис, ты не прав". Но эти чудаки опять наступили на те же грабли. Как и с антиалкогольной кампанией, между прочим.

- В одном из писем в Политбюро вы приводили данные Госкомстата 1987 года: "140-150 миллионов декалитров самогона практически компенсировали сокращение продажи водки и ликеро-водочной продукции". То есть никакой пользы, кроме вреда?

- С пьянством стало только хуже! Самогон - это еще ничего, но ведь стали пить всякую дрянь. Наш народ оказался настолько талантливым, что из томатной пасты стали добывать спирт. Были и другие невообразимые примеры.

Когда Горбачев стал генеральным, он начал приглашать членов Политбюро и секретарей ЦК к себе на беседы с глазу на глаз. На одной из них был и я. Горбачев говорил: "Народ ждет перемен, нужны новые идеи, которые бы оправдали надежды на лучшую жизнь. Что вы можете предложить как секретарь ЦК по экономике?" Я посоветовался с коллегами из экономического отдела ЦК и вскоре предложил два проекта. Во-первых, необходимо было поднимать минимальные пенсии. При Сталине зарплата была мизерной, а где-то и трудодни, поэтому и пенсия была крохотной. До двадцати пяти рублей иногда доходила. В принципе у нас уже были наработки по этому вопросу, и мы могли в короткие сроки внести проект решения о повышении минимальной пенсии до семидесяти рублей.

Второе предложение - отменить ограничения в сфере строительства на четырех или шести сотках. Ведь у нас высота дачного дома не могла быть выше трех метров до конька. Формально, если на сантиметр больше, - дом надо было или сносить, или переделывать крышу. Веранда обязательно должна быть холодная. Рыть погреб нельзя. Баню строить нельзя. Людей не ограничивать надо было, а, наоборот, привлекать к работе на земле - пьянства того же было бы поменьше.

Горбачев принял оба наших предложения, и мой отдел подготовил соответствующий проект совместного постановления ЦК и Совмина. Вскоре решения были приняты.

- Егора Лигачева и Михаила Соломенцева Горбачев тоже попросил подумать над "новыми идеями"?

- Да. История такова. Как ни странно, письмо о необходимости борьбы с пьянством на имя Брежнева в свое время подписали Байбаков и министр -финансов Василий Федорович Гарбузов. Конечно, на них надавили из ЦК. Байбаков говорил мне, что оттуда начали нажимать еще на Косыгина, но он смог отвертеться. В результате было принято решение о создании комиссии ЦК по подготовке антиалкогольной кампании.

Ее возглавил председатель Комитета партийного контроля Арвид Янович Пельше. Он был к тому времени уже очень болен. Лицо серого цвета. Все время курил. Не знаю, или из-за слабого здоровья ничего у него не вышло, или он смекнул - мужик-то был умный, - что ничего хорошего из борьбы с пьянством не выйдет. Это минное поле для власти! В общем, всячески игнорировал эту комиссию. За несколько лет она, может быть, собиралась пару раз, и все.

Короче, эти два друга - Лигачев и Соломенцев, - когда Горбачев дал им задание выдать на-гора предложение по обновлению советского общества, предложили воспользоваться прежними наработками и ускорить процесс принятия, как им казалось, жизненно важного решения. Горбачев и с ними согласился. Мужики за дело взялись рьяно. Собирались они в основном у Соломенцева.

Я послал на заседание рабочей группы своего первого заместителя по экономическому отделу ЦК Гостева Бориса Ивановича. Как-то он приходит и говорит: "Николай Иванович, все! Я больше туда не пойду. Они такое изобрели, дух захватывает". Я позвонил секретарю ЦК КПСС Ивану Васильевичу Капитонову и попросил составить мне компанию на этой комиссии. Пришли мы, и я понял, что мужики куда-то не туда ведут дело.

Аргумент у Соломенцева был такой: "Если водка есть в магазинах, значит, ее пьют. Как только ее там не будет, люди завяжут с пьянкой". Мы с Капитоновым что-то пытались возразить. Куда там! Соломенцев привел в качестве примера сухой закон, принятый при Николае II. Я ему пытался объяснить, что народ при царе просто перешел на самогон. Жрали его за милую душу. Пытался заставить их обратить внимание на мировой опыт. Говорил, что их предложения кончатся в лучшем случае ничем, что нацию они не оздоровят такими методами. В конце концов, говорил я тогда, вы должны понять, что бюджет потеряет огромные деньги. Размер "пьяного" бюджета в СССР составлял процентов двадцать пять! Была же госмонополия. Себестоимость производства водки копеечная, а бутылка стоила около пяти рублей.

Но вопрос из комиссии вынесли на секретариат ЦК. То есть в марте Горбачев дал им задание, а в конце апреля у них уже все было готово. Заседание секретариата обычно вел второй в партии - Лигачев. Но на этот раз председательствовал сам Горбачев. Выступили несколько человек, включая Долгих, который был тоже не в восторге от идеи. Я со своей стороны сказал, что бороться с пьянством, конечно, надо, но лучше это дело хорошенько продумать. Начинать надо с культуры потребления, а мы вместе с водкой ликвидируем и легкие напитки - вино и пиво.

Я предполагал потерю пятидесяти миллиардов бюджетных рублей. В действительности мы теряли по шестьдесят два каждый год. Там же, на секретариате, я сказал, что, если все же решение будет принято, одновременно нужно вводить карточную систему на сахар по всей стране. Килограмм сахара стоил 90 -копеек плюс копеечные дрожжи. Из этого нехитрого набора получался литр самогонки. Литр водки - десять рублей. Литр самогона - рубль! Народ эту арифметику прекрасно усвоил. Обычное потребление сахара в СССР составляло 40-42 килограмма в год на человека с учетом кондитерских изделий. Из них примерно 5 килограммов уходило на производство самогона до всякой борьбы с пьянством. Мы это четко знали. На меня и на Долгих тут же покатили бочку Лигачев и Соломенцев, что мы, мол, думаем только о материальном, а не о здоровье нации.

- Значит, против были Капитонов, Долгих и вы?

- Да, но наших голосов оказалось недостаточно. Да и как такового голосования не было. Решено было передать вопрос на Политбюро. На этом заседании вопрос докладывал то ли Лигачев, то ли Соломенцев. Против выступил еще и Владимир Васильевич Щербицкий с Украины. Он возражал, чтобы под запретительные меры попадало распространение пива: "У нас большое шахтерское население. Много металлургов. Их организмы во время работы обезвожены. Без кружки пива они не представляют конец рабочей смены". Я поддержал Щербицкого. Сам с Донбасса. Отец и дед шахтеры. Разговор был жесткий. Решили отправить законопроект на доработку с учетом мнения Щербицкого и Шеварднадзе.

- И Эдуард Амвросиевич туда же?

- Да. Но его позиция сводилась к тому, чтобы из перечня убрали репрессии против чачи. Куда же выжимки будем девать, спрашивал он. В общем, доработали. Приняли. Дальше всем известно. Сахар исчез. Народ начал изобретать способы по добыче градусов и складывать анекдоты.

Я неоднократно говорил Горбачеву, что надо пересмотреть это решение. И через год, и через два. Он обещал, и каждый раз обещание не выполнял. Истины ради надо сказать, что в ЦК приходили и письма с благодарностями за антиалкогольную политику. Горбачеву это нравилось, видимо, больше, чем критика его действий. В какой-то момент я решил позвонить Евгению Чазову и министру торговли Кондрату Тереху. Попросил их дать в письменном виде отчет о состоянии дел и со здоровьем населения, и с показателями торговли после постановления 1985 года. Пригласил своего помощника Бацанова. Взяли ножницы, клей и абзацы из отчетов Чазова и Тереха соединили между собой. Получилось две страницы. Отдал их напечатать начисто и в конце письма подписал: прошу заслушать на Политбюро.

Дело было в среду. Письмо дошло до Горбачева, и уже в четверг мой вопрос был включен в повестку дня. Горбачев его поставил последним. Предоставляет мне слово. Я сказал: "В письме изложена правда, только не вся. На самом деле ситуация еще хуже. Вот эти два товарища (показываю на Лигачева и Соломенцева) изуродовали все кадры. Все эти бесконечные зоны трезвости, питье водки под подушкой всем надоели. Я хочу, чтобы они прекратили свою деятельность. Я считаю, что вопрос нужно передать в Совет Министров. Я буду отвечать за него".

Кто-то из них стал возмущаться: "Михаил Сергеевич, зачем он нагнетает обстановку?" Запели старые песни о здоровье нации. Тут вдруг (никакой договоренности действовать совместно у нас не было) поднимается Виктор Петрович Никонов. Он был членом Политбюро и курировал сельское хозяйство. Весь побагровел и начал припоминать авторам идеи вырубленные виноградники. В общем, пошел их молотить. Потом кто-то еще выступил в мою поддержку. Я еще вспомнил, что в результате кампании страна списала на металлолом 15 новейших чешских пивных заводов. Соломенцев начал восклицать: "Что он говорит? Что он говорит? Мы только строго выполняем постановление". Тут я уже стал терять контроль над собой, а вместе с ним деликатность и ответил ему: "Знаешь что, у меня такое ощущение, Михаил Сергеевич (Соломенцев с Горбачевым тезки), что я алкоголик, а вы с Лигачевым трезвенники от рождения. Так вот я знаю прекрасно, что ты выпил не только свою цистерну, но и мою. И вы еще после этого меня обвиняете в том, что я защищаю пьяниц? Побойтесь бога!"

Вы знаете, я часто встречал выражение "отпала челюсть", но был уверен, что это не более чем образ. Так бы думал и дальше, если бы после этих слов у Лигачева на моих глазах буквально не отвалилась челюсть. Я смотрю, а Егор Кузьмич никак не может закрыть рот. Потом наконец справился и начал кричать: "Михаил Сергеевич, остановите Рыжкова! Что он творит?" Я не выдержал. Начал тоже повышать тон. Попросил Лигачева заткнуться и сказал: "Кто тебе позволил творить в стране черт знает что? До чего вы народ довели! Уже ваксу жрут. Вас что, это не интересует?"

В общем, пошла жуткая свалка. Я уверен, что, если бы не этот жесткий разговор, Горбачев опять спустил бы дело на тормозах. Но тут уже он понял, что надо что-то со всем этим делать, резко нас прервал и говорит: "Я закрываю заседание Политбюро. С сегодняшнего дня вопросами алкоголя в стране занимается только Совет Министров СССР".

- Если бы с этого заседания велась прямая трансляция, популярнее человека, чем вы, в стране бы не было...

- Не знаю. В заключение я сказал, что завтра у нас расширенное заседание Совмина с участием республик и на нем мы объявим решение Политбюро. Больше я не допущу, чтобы из ЦК кости ломали моим министрам.

- Николай Иванович, понятно, что воровали у нас всегда. Слово "коррупция" на Политбюро вообще-то звучало?

- Я думаю, уровень коррупции в советском и партийном аппарате был минимальный. Сравнивать с нынешним положением дел не приходится. Я не говорю, что все чиновники были белыми и пушистыми, но теперь это явно исчезающий вид бюрократа. Помните, нас стали критиковать за отрыв от трудового народа? Мол, живем за высокими зелеными заборами на дачах. Но те госдачи с нынешними ни в какое сравнение не идут. Я, кстати, предлагал на Политбюро Горбачеву - и меня поддержал, как ни странно, Яковлев - отменить решение партии о запрете иметь номенклатурным работникам собственные дачи. Это странное положение появилось при Хрущеве. Почему мы не можем взять кредит и построить себе домик? Мы тут же освободим казенное жилье за городом к чертовой матери, и не будет повода для критики. Горбачев так, впрочем, и не решился поддержать мое предложение.

- В 1985 году Горбачев говорил Андрею Громыко: "Или мы ищем выход, или нас уже просто будут гнать". Страх бессмысленного и беспощадного бунта присутствовал у членов Политбюро?

- В 1985 году, конечно, нет. Позднее это могло случиться, и я предупреждал о таком сценарии, когда выступал, например, против отпуска цен. У меня перед глазами были примеры народного недовольства, когда на улицы Москвы выходили десятки тысяч граждан и орали: "Ельцин! Ельцин!" Конечно, рост недовольства был вызван еще и тем, что организаторы прекрасно знали, что их пальцем никто не тронет. Они свято верили, что их социальные завоевания никогда и никто не рискнет отменить. Я думаю, что люди не понимали, куда их ведут, и тогда еще толком не оценили последствий. Меня до сих пор упрекают, что я не смог убедить их в том, что реформы Ельцина плохо кончатся для большинства населения. Впрочем, исключать народные волнения в будущем я бы тоже не стал. Ситуация у нас далеко не благостная.

Я был какое-то время приверженцем планового хозяйства, но абсолютно убежден, что с семидесятых годов оно исчерпало себя. По сути, я выступал во время перестройки за госкапитализм. Мы очень подробно изучали ленинский НЭП и прекрасно знали, что те реформы встретили в партии огромное сопротивление, вплоть до массовых самоубийств несогласных с возвращением капитализма. В мои времена до этого, конечно, не доходило, но сопротивление со стороны членов ЦК было колоссальным. Мне все время говорили: "Зачем ты все это начинаешь?"

- А госкапитализм, который мы пытаемся строить в последние годы, вас устраивает как главу комиссии по естественным монополиям Совета Федерации?

- В целом госкорпорации отвечают духу времени. Я всегда был уверен, что государство не должно стоять в стороне от экономики. Невозможно думать, что рынок все отрегулирует. Это чушь собачья! Государство не может быть ночным сторожем - сидеть с берданкой и дремать. То, что Путин в последние годы стал делать, создавая госкорпорации, - это в какой-то степени возврат к отраслевым министерствам или главкам. Я положительно к этому отношусь. Мне только кажется, что в спешке многие вопросы были плохо проработаны, и сейчас уже есть поручение президента с ними разобраться. Ну что же, пусть разбираются.

- О чем вы больше всего жалеете, глядя на свой опыт премьера перестройки, и чем гордитесь?

- Сложный вопрос... Мне кажется, можно гордиться тем, что именно наше правительство подготовило почву для экономических преобразований в стране. К сожалению, реформы пошли не по тому сценарию, который писался еще при Андропове в комиссии Горбачев - Рыжков - Долгих. Нам не хватило терпения и мудрости - того, что так пригодилось при проведении реформ в Китае, начатых в конце 70-х. А раз не хватило, то мы и получили лихие девяностые!

- Многие ваши коллеги давно на пенсии. А вы опять в Книгу рекордов Гиннесса метите: действующий политик через 25 лет после перестройки! Секретный эликсир принимаете?

- Честное слово, не принимаю. Секрет в том, что я не представляю жизни без работы. Гены, наверное, неплохие. Я знал многих руководителей преклонного возраста, у которых до конца оставалась светлая голова. У того же бывшего председателя Госплана Байбакова, о котором я вспоминал, голова работала как компьютер. Если человек продолжает интеллектуальную работу, у него сохраняется ясность ума, пусть даже физически он уже и не в былой форме. Так что работа - это и есть мой эликсир.

В следующем номере

Человек Кремля

Евгений Чазов о том, как Андропов избежал отправки на пенсию, о меню диктатора Бокассы и кремлевской диете, о том, чем на самом деле был болен Брежнев, а также о секретной операции в Египте, где один советский врач стоил двух стрелковых дивизий. Читать >>

В предыдущем номере

Николай Рыжков рассказал о холодильнике Валентина Павлова, беспохмельной водке, Джуне Давиташвили и "озоновых" яблоках, о том, как Горбачев мог не стать президентом СССР и кого хотел видеть преемником Юрий Андропов. Читать >>

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера