Архив   Авторы  
МНТК доказал свою жизнеспособность, убедив специалистов, что именно так при наших необъятных просторах должны развиваться учреждения здравоохранения

Глаз-алмаз
Общество и наукаExclusive

«У меня нет сомнений, что гибель Святослава Федорова была подстроена», — говорит многолетний соратник знаменитого офтальмолога Валерий Захаров








 

Сорок лет назад — в 1973 году — впервые в мире была проведена операция по лечению глаукомы на ранних стадиях. Сделал ее знаменитый офтальмолог Святослав Федоров. Его метод глубокой склерэктомии нашел признание на международном уровне и стал применяться для лечения глаукомы во всем мире. Он стал легендой еще при жизни и ушел неожиданно, оставив огромное дело — МНТК «Микрохирургия глаза». Каким же был Федоров и что стало с его делом? Об этом «Итогам» рассказал заведующий отделом витреоретинальной хирургии МНТК Валерий Захаров. Соавтор Федорова, он 40 лет работал рядом с ним и был свидетелем не только триумфов, но и трагедий.

— Валерий Дмитриевич, как вы впервые встретились с Федоровым?

— Это было в начале 60-х в Архангельске. Я учился в мединституте, а Святослав Николаевич приехал к нам из Чебоксар и стал заведовать кафедрой. Разница в возрасте у нас с ним была не такая уж большая — восемь лет. Помню, на одном из первых занятий в нашу аудиторию заглянул какой-то молодой человек. Я подумал: лаборант, наверное. Потом смотрю — этот парень выходит читать лекцию. Федоров был яркий, спортивный, энергичный. Немножко прихрамывал, но это нисколько не портило впечатления. У Святослава Николаевича был протез — он потерял ногу случайно. Отправился купить цветы на праздничный вечер, когда был курсантом летного училища. С огромной охапкой цветов в руках садился в переполненный трамвай, зацепился ногой за подножку, его толкнули... Авиация потеряла Федорова, но медицина приобрела. На первой же лекции он рассказал нам о проблеме, которой занимался, — об имплантации в глаз искусственного хрусталика. Это тогда звучало как фантастика. Мы слушали, затаив дыхание. Святослав Николаевич вообще обладал артистизмом, притягивал слушателей. Помню, гораздо позже, в Москве, он начал обучать своему методу иностранцев и читать лекции по-английски. Я все думал, как его воспримут. Ведь и он, и я в школе и институте учили немецкий. Английский осваивали вместе в маленькой группе с преподавателем. Все прошло замечательно. Он шутил, его понимали, смеялись, увлеченно слушали.

А тогда, в Архангельске, на первой же лекции он объявил, что на кафедре глазных болезней будет работать студенческий научный кружок. Я пришел на первое занятие и вскоре стал самым активным участником. Нас было всего пятеро. Собирались четыре раза в неделю — приходили в 5 вечера, уходили в десятом часу. Проводили в кружке много времени, потому что нам было интересно. Федоров сразу поставил перед нами несколько задач. Во-первых, мы должны были проверить на кроликах, как реагируют сосуды глаза на внедрение искусственного материала. Во-вторых, следовало найти новые методы стерилизации хрусталика. Но самое главное — необходимо было разработать новую конструкцию линзы. Святослав Николаевич к тому времени уже сделал в Чебоксарах шестерым пациентам первые пересадки хрусталика, но считал их неудачными. Это был так называемый хрусталик Данхейма: линза фиксировалась на одной петле, вставляемой в переднюю камеру глаза. Однако выяснилось, что петля периодически касалась роговицы и травмировала ее. Возникали осложнения.

— Правда ли, что Лена Петрова, девочка, которой Федоров первой имплантировал искусственный хрусталик, до сих пор носит эту линзу?

— Нет, у нее начались проблемы с роговицей, и мы поменяли хрусталик Данхейма на линзу нашей конструкции. Среди тех шестерых был еще мальчик Саша. У него действительно долго оставалась эта линза. Но Федорова не устраивали возникающие осложнения. К тому времени голландский офтальмолог Бинкхорст разработал другую конструкцию искусственного хрусталика: так называемую клипс-линзу. Так же как клипса к мочке уха, эта линза прикреплялась двумя парами капроновых петель к радужке глаза. Святослав Николаевич тут же написал Бинкхорсту письмо, и тот откликнулся. Пришло не только письмо — в конверте лежала линза. Правда, вставлять в глаз ее было нельзя: в письме лежало предупреждение, что она бракованная, у нее слишком короткие петли.

— Такой образец выслали специально?

— Все равно мы на эту линзу молились. Федоров попросил меня скопировать конструкцию. Вся сложность была в элементах крепления. Сама оптика была отработана еще в Чебоксарах талантливым слесарем Мильманом. Линзы штамповались из оргстекла в специальной формочке в нагретом состоянии. Хрусталики получались качественные, нужно было только немного обработать края для гладкости.

— Ходят легенды, что первые линзы вы делали чуть ли не на кухонном столе...

— У нас была небольшая лаборатория. Отливали хрусталики на обычной кухонной плитке. Петельки делали из капроновой рыболовной лески. Но для того, чтобы вставить в линзу эту леску, нужно было просверлить канал длиной 2 миллиметра и диаметром 120 микрон. С этим была сложность. Мы придумали кучу разных приспособлений. Работали с микроскопом МБС-1, который тогда применялся в электронной промышленности. Завели сверлильные станочки, как у часовых мастеров. Часовщики нам помогали: помню, был такой мастер Виктор, к которому мы часто обращались. Сверла нужного диаметра выпускал завод «Фрезер». Но у нас ничего не получалось. Пластмасса при больших оборотах начинала плавиться, сверло в ней вязло и ломалось. Через какое-то время вдруг до меня дошло: не нужны вообще никакие скорости и моторы. А надо просто вручную тихонько поворачивать сверло. И как-то вечером я сделал в искусственном хрусталике нужный канал. Утром приходит Федоров, я с гордостью тащу его за микроскоп — показывать. Естественно, я присутствовал на первой же операции по имплантации этого хрусталика. Тогда не было операционных микроскопов, все делали только с помощью собственного зрения.

— Даже лупу, как часовщики, не вставляли?

— Лупы были, иногда их использовали, но обычно обходились без приборов. И вот Федоров с ассистентом оперируют. А я смотрю, с каким трудом они «цепляют» линзу на радужку. Когда закончили, я говорю: «Святослав Николаевич, а почему бы не поменять конструкцию? Если сделаем петли крест-накрест, будет намного проще». Сначала он не принял эту идею. Но через некоторое время говорит: «Слушай, ты был абсолютно прав!» Приносит мне американский журнал и показывает: офтальмолог Эпштейн из Израиля сделал хрусталик «мальтийский крест». Правда, он был не с петлями, а отлит целиком, четыре лепестка отходили от линзы. Прошло еще немного времени, и Федоров говорит: а зачем делать крест? Он еще со времен летного училища усвоил: идеальная посадка бывает на три точки. И предложил: «А давай вообще откажемся от петель спереди. Лучше сделаем три усика — как маленькие антенны. Сможешь?» — «Да запросто!» Потом мы решили для устойчивости сделать еще три петли сзади. Линза получилась удивительно удачная. Осложнений при имплантации практически не было.

— Это была та самая знаменитая линза Федорова — Захарова, которая и сейчас используется?

— Так мы назвали ее в 1962 году. Но после первых же докладов Святослава Николаевича на международных конференциях она получила еще одно название: линза «Спутник». На конференции Федоров ездил один, его за границу с трудом выпускали. Помню, когда впервые отпустили в Англию в конце 60-х, я сидел ночами и сделал несколько хрусталиков. Федоров там оперировал и поставил больному нашу линзу. Возвратился с горящими глазами: «Ты знаешь, сколько стоит за границей сделать искусственный хрусталик? Бешеные деньги!» Американцы посмотрели на наш «Спутник» и сказали, что на это у них ушел бы миллион долларов. А нашу линзу сделали несколько человек — часовой мастер, еще один доктор и лекальщик на часовом заводе в Ленинграде.

Святослав Николаевич делал имплантации, но о его методе тогда мало кто знал. Все изменилось, когда он познакомился с журналистом Анатолием Аграновским. В газете «Известия» в 1965 году появилась его большая статья о методе Федорова. После этого к нам ринулось множество больных со всего Советского Союза. Почтальоны мешками носили письма. Но у нас был заготовлен стандартный ответ: «К сожалению, помочь не можем, у нас ограниченное количество коек». Отказывали почти всем. В глазном отделении областной больницы Архангельска стояло 60 коек. Святослав Николаевич сумел выбить для наших пациентов три-четыре. При этом главный врач постоянно ругал его за то, что он отнимает места у других больных. Конечно, этого было недостаточно. У Федорова в кабинете висела большая карта: города, где были прооперированные нами пациенты, он отмечал красными флажками. Уже были отмечены Ленинград, Куйбышев, Воронеж, Красноярск, многие города Сибири. Но вот из Москвы поначалу не было никого. Федоров распорядился: письма из Москвы кладите мне на стол. Наконец пришло письмо от студента-архитектора. Он делал какой-то макет, кусочек материала отлетел и попал ему в глаз. Развилась травматическая катаракта, рубец роговицы. Он обошел всех московских именитых офтальмологов. Приговор был суров: глаз надо удалять. Парень в отчаянии написал письмо в Архангельск. Мы его тут же вызвали. После операции его зрение стало почти стопроцентным. Как же он ругал тех, кто хотел оставить его без глаза! Он говорил, что при одном упоминании о Федорове их начинало трясти. Они уверяли, что это авантюра, буржуазные штучки, варварство — помещать инородное тело внутрь глаза...

— Московские офтальмологи всегда относились к Федорову с опаской. Как вы думаете, почему?

— Объяснение простое: он постоянно что-то делал первым. Поэтому и был как бельмо на глазу. Помню, еще в Архангельске Федоров как-то говорит: «Ребята, а почему мы оперируем стоя?» Хирургические столы традиционно рассчитаны на полостные операции, и они высокие. Но глаз удобнее оперировать сидя. Федоров предложил сделать для этой цели специальный низкий стол. А я тогда учился на последнем курсе института и подрабатывал ночными дежурствами. Как-то ночью я попросил двух пациентов помочь мне. Мы отпилили ножки у хирургического стола — он стал высотой с табуретку. Утром на меня набросились доктора: что ты наделал! Но Федоров с тех пор оперировал только сидя за этим низким столом. И постепенно другие хирурги тоже перебрались за него: стало ясно, что так удобнее. Потом Святослав Николаевич попросил меня принести в операционную микроскоп. По-моему, это были первые в мире попытки делать под микроскопом глазные операции. Сейчас есть специальные хирургические микроскопы. Они удобные, с ножной педалью. А тогда мне приходилось стоять рядом с Федоровым, чтобы по его команде наводить резкость. Поначалу это было трудно и непривычно. И тем не менее Святослав Николаевич первым осваивал эту технику.

— Тогда, в 60-е, новаторский опыт чуть не прикрыли?

— Когда после статьи Аграновского к нам буквально ломились пациенты, а мы не могли их принять, они стали жаловаться в министерство. Прислали комиссию. В ней были известные офтальмологи: профессор Бушмич из Одессы, профессор Гундорова из Москвы, несколько человек из министерства. Они приехали, дотошно изучили все, что мы делали, посмотрели наших кроликов, поговорили с пациентами. Результаты у нас уже в то время были очень приличные. И заключение комиссии оказалось положительным. Через некоторое время Святослава Николаевича вызвали в Москву. Назад он привез приказ о переводе в столицу трех человек. Это были сам Федоров, наш сотрудник Саша Колинко и я. Планировалось, что в Москве в больнице № 50 нам дадут целое отделение на 60 коек. Федорова хотели вызвать на бюро обкома города Архангельска и влепить выговор по партийной линии. Правда, он к тому времени уже уволился и на бюро не пошел. А нам с Колинко долго не отдавали трудовые книжки. Мы их потом получили через прокуратуру.

— Как вас приняла Москва?

— Наше отделение открыли не сразу. Мы приехали в апреле, а работать стали только осенью. Лишь подключив партийный контроль, Федорову удалось «вселиться» в бывшее гинекологическое отделение пятидесятой больницы. Но что это было за место! На последнем этаже, крыша в ужасном состоянии, везде протечки, драный линолеум, обшарпанные стены... К нам как раз приехал из Англии профессор Чойс, и Святослав Николаевич повел его показать новое помещение. Чойс испуганно спросил: а на ремонт вам денег дадут? На это нам выделили 30 тысяч рублей. Но Федоров хотел оформить помещение по дизайнерскому проекту — за 180 тысяч. Главный врач больницы, узнав о такой сумме, встал на дыбы. Тогда Святослав Николаевич привез в больницу заместителя председателя Совета министров РСФСР Лыкову, и она выделила на ремонт нужные деньги. Кстати, в больнице нас за эту историю невзлюбили, хотя мы им сэкономили 30 тысяч рублей.

— Федоров часто делал такие вещи?

— Он умел производить эффект и пользовался этим. В начальственные кабинеты для наглядности всегда брал в кармане бутылочку, в которой был искусственный хрусталик. Помню, поехали мы к тогдашнему министру здравоохранения академику Борису Васильевичу Петровскому просить деньги на закупку импортных хирургических инструментов. Федоров принес каталог. Петровский говорит: «Что вы мне показываете! Я сам хирург и все это знаю». Но мы привезли с собой пациентов. Борис Васильевич спросил одного из них: «Это правда, что вы не видели, а теперь видите? Газету сможете почитать?» Больной берет, спокойно читает. На министра это произвело впечатление, и он выделил нам 2,5 тысячи долларов на инструменты. Потом дал денег на хирургические микроскопы. Наши дела сразу пошли в гору. Однако к 1970 году в отделении стало тесно. Поток желающих прооперироваться все время рос, к нам были очереди, пациенты писали жалобы... Нас перевели в 81-ю больницу и там дали уже три этажа. Но этого тоже было мало, и Святослав Николаевич поставил вопрос о создании института. Однако ему ответили, что в Москве уже есть два института офтальмологии — НИИ глазных болезней имени Гельмгольца и Институт глазных болезней под руководством академика АМН СССР Михаила Краснова. И Федоров снова отправился к Петровскому. Дескать, вы у нас ни разу не были, посмотрите сами, что здесь творится, и тогда решите.

Самого Петровского только что прооперировали в другом институте — удаление катаракты и введение искусственного хрусталика продолжалось около полутора часов. И Федоров, по-видимому, решил, что настал удачный момент сравнить наши возможности. К тому времени у нас уже была смонтирована камера в хирургическом микроскопе. Картинка операционного поля транслировалась на монитор в кабинете Святослава Николаевича. Он смотрел, кто как работает. Позже у него в кабинете установили целую стену таких мониторов. Святослав Николаевич предложил мне оперировать перед министром. Попросил подобрать пациента с катарактой, как следует его подготовить. В тот день, когда к нам выехал Борис Васильевич, Федоров все время был на телефоне. Ему постоянно сообщали, где находится министр. Я ждал в полной готовности. Наконец момент настал — Петровский входит в кабинет Федорова, тот дает мне отмашку: «Валера, начинай!» Потом обращается к министру: «Борис Васильевич, у нас тут как раз операция транслируется, не хотите посмотреть?» Тот говорит: «Наверное, это будет долго, больше часа». Федоров отвечает: «Да нет, побыстрее». Я начал. Федоров комментирует операцию: «Так, хорошо, конъюнктиву открыл — давай разрез. Так, молодец, удаляй хрусталик, вставляй искусственный». Я быстро вставил хрусталик, двумя движениями заправил, стал зашивать. Федоров говорит: «Ну вот и все, Борис Васильевич! Операция практически завершена». Все посмотрели на часы. Прошло десять минут. После этого Федоров показал Петровскому операционные, рассказал, как мы работаем. Министр особенно не раздумывал: «Ну что, ребята, мне все ясно. Вы уже выросли. Надо открывать институт».

— Понятно, почему столичные офтальмологи невзлюбили Федорова. Так «сделать» известного хирурга, который до этого прооперировал министра...

— Аналогичная ситуация была недавно на офтальмологической конференции в Бахрейне. В зал транслировали операцию, которую проводил английский хирург Паркер, известный тем, что оперировал короля Саудовской Аравии. А потом показали хирургическую технику нашего хирурга из Санкт-Петербургского филиала профессора Тахтаева. Он блестяще провел операцию, хотя случай был сложнейший. Если честно, на его фоне Паркер выглядел бледно. Конечно, это не означает, что в России все хирурги замечательные. Но сейчас у нас катаракту оперируют настолько эффективно, что мы практически забыли об осложнениях, которые случались раньше. Когда я оперировал перед Петровским, нужно было делать большой разрез, вытаскивать помутневший хрусталик, зашивать. Теперь катаракту дробят ультразвуком, убирают с помощью аспирации и через небольшое отверстие вставляют мягкую искусственную линзу, свернутую в трубочку. Пять — семь минут, и все. Крошечные разрезы, ни одного шва. С тех пор многое изменилось, но наш «Спутник» используется до сих пор. Бывают случаи, когда мягкий хрусталик поставить просто невозможно. И тогда приходится по старинке сажать на радужку жесткую линзу.

Мне было очень приятно, когда в 1982 году мы оказались в Америке и профессор Майлс Гелин делал доклад для офтальмохирургов, окончивших резидентуру. Он полтора часа рассказывал о нашей линзе, дотошно проанализировал ее применение и сделал вывод: на то время это был самый лучший искусственный хрусталик. Самый легкий и безопасный.

— Однако наибольшую известность в народе получил метод радиальных насечек роговицы, с помощью которых тогда исправляли близорукость. Люди снимали очки. Правда, некоторые офтальмологи сейчас говорят, что на пациентах ставили эксперимент. Это так?

— Да что вы, какой эксперимент! Насечки мы начали делать еще в Архангельске на кроликах. Больше того, этот метод уже тогда был известен в мировой практике. Насечки изменяют радиус кривизны роговицы. И зрение улучшается. Их начал делать японский хирург Сато — правда, не снаружи, а изнутри роговицы. Во всем мире сделаны миллионы таких операций. Сейчас их не проводят только потому, что появились более совершенные лазерные методики исправления зрения.

— Сколько стоила такая операция?

— Мы все делали бесплатно. Наши хирурги к тому времени давно работали в бригадах. Раз в месяц мы собирались и сравнивали результаты: у кого сколько операций, сколько осложнений. И это действовало. Вначале бригады очень сильно отличались по качеству работы, а потом все понемногу подтянулись. В это время к власти в стране пришел Горбачев, и Святослав Николаевич написал ему письмо: мол, если бы добавить материальное стимулирование, результат был бы еще лучше. Федоров предложил изменения по трем пунктам. Первое: ввести хозрасчет, чтобы мы получали деньги не по количеству коек, а по количеству операций — сколько прооперировали, столько получили. Второе: чтобы иностранцы платили за операции, до этого мы с них денег не брали. Третье: отчислять нам процент от продажи хрусталиков. Наши хрусталики охотно покупали за рубежом через Медэкспорт, но институт на этом ничего не зарабатывал. Горбачеву письмо понравилось. Он велел размножить его для членов Политбюро. И нам дали разрешение по всем пунктам. 95 процентов валюты от продажи хрусталиков за рубежом и от операций иностранцам теперь шли в институт. Мы стали получать за каждого пролеченного больного: подсчитали, сколько это стоит, взяли среднее по всем офтальмологическим институтам, получилось 214 рублей. Зарплата хирургов теперь зависела от количества сделанных операций. Благодаря материальному стимулу мы стали работать в шесть раз больше. Наши зарплаты достигли небывалых высот: простой хирург получал на уровне замминистра или секретаря райкома. Я хорошо это знаю, потому что тогда был секретарем парторганизации. Нас замучили комиссии — такие мы стали партийные взносы платить со своих зарплат... У института появилась возможность покупать самое новое оборудование, все самое лучшее. Мы даже купили несколько яхт для сотрудников, устроили собственный яхт-клуб. Наш институт попал в программу МНТК — межотраслевых научно-технических комплексов, созданных для того, чтобы преодолеть межведомственные барьеры, которые мешали развитию технологий. Тут мы и вовсе развернулись. В разных городах появилось 11 филиалов МНТК «Микрохирургия глаза». Задумка была, чтобы все филиалы работали как оркестр с единым дирижером. Постепенно все врачи филиалов прошли подготовку в операционных и поликлинике московского института, ввели единые критерии качества, чтобы быстро внедрять самые новые технологии. Эти принципы остаются и до сих пор.

— Не жалеете, что в 90-е годы Федоров пошел в политику?

— Как бы то ни было, он поступил искренне. От всей души хотел показать, каким должен быть путь развития. Во главу угла был поставлен принцип старой русской артели: труженики должны сами между собой распределять заработанное в зависимости от того, кто какой вклад внес. Так было и у нас: бригада получала деньги и делила между собой. Однажды Федоров в своем выступлении привел нас в пример. Как большой артист, он немножко преувеличил зарплату врачей и медсестер. Он-то надеялся, что это будет стимулировать людей создавать такую же систему, как у нас. Но на деле реакция была обратная. Нам стали завидовать. Тем не менее он всколыхнул многих. Люди по его примеру начали действовать. Став народным депутатом, он, как мне кажется, подзабросил дела института. Времени у него на все уже не хватало, и, по-моему, ему стало скучновато в офтальмологии. Ведь он по своей натуре был первопроходцем. Микрохирургия, искусственные хрусталики, пересадка роговицы, новое лечение отслойки сетчатки — каждое из этих направлений представляло собой прорыв. Ну а потом пришла пора шлифовать технические детали. Это было уже не для него.

— Говорят, что накануне его гибели на столе министра здравоохранения лежало постановление о возбуждении против него уголовного дела.

— Когда его не избрали на очередной срок в Думу, он снова вроде бы должен был вернуться к руководству институтом. А приказа о его назначении все не было и не было. Более того, появились разгромные статьи в нескольких газетах. Нам пришлось устроить в институте голосование — хотят сотрудники Федорова директором или нет. Сделали все по правилам, избрали комиссию, установили урны. И буквально через неделю после нашего голосования Федорова утвердили. Это ли повлияло или что-то другое? Я думаю, что наше голосование учли. Оно было честным: около 18 процентов голосовавших были все-таки против Федорова. Вскоре состоялся съезд общества офтальмологов. Федорова попытались сместить с должности председателя. Но и тут ничего не вышло.

— Даже несмотря на особую «любовь» к нему именитых офтальмологов?

— Одна наша профессор как-то метко заметила, что руководители офтальмологических институтов меняются, а «особое» отношение к МНТК остается. Но Федорова тогда не смогли прокатить, потому что вся периферия была за него. Все знали, как работают наши филиалы. Буквально через неделю в МНТК праздновали круглую дату — 10-летие Тамбовского филиала. Федоров полетел в Тамбов отмечать это событие на вертолете. На обратном пути машина упала в районе Тушина. Лопасти сложились, вертолет начало мотать в разные стороны — из него разлетались какие-то бумаги, одежда. А потом он рухнул. Святослав Николаевич и все, кто был в вертолете, погибли. У меня лично нет сомнений, что это было подстроено.

— Почему вы считаете, что катастрофу подстроили?

— Были определенные обстоятельства. В свое время была создана маленькая внешнеторговая фирма «Микрохирургия глаза». Через некоторое время эта фирма исчезла. Позже мы узнали, что на МНТК повис долг в 20 миллионов долларов, залогом за который было здание института. Российский банк с лондонской пропиской стал предъявлять к МНТК претензии еще при жизни Федорова. После его смерти был процесс в Лондоне, и решение британского суда вдруг оказалось обязательным для исполнения у нас, хотя обычно так не делается. МНТК выставил банку в Лондоне встречный иск, чтобы выяснить, на каком основании был выдан кредит. Оказалось, что деньги выделили при весьма странных обстоятельствах. Не было ни договора, ни акта экспертизы закладываемого имущества — вообще ничего, только факс с распиской, которую якобы написал Федоров. Это была очень хитрая афера. Святослава Николаевича подставили, это совершенно точно. Я думаю, причина его гибели именно в этом. 


— Некоторые говорят, что он совершил самоубийство...

— Я уверен, что это не так. Во-первых, он никогда не потянул бы с собой на тот свет других людей. А во-вторых, не таков был Федоров, чтобы сдаться без боя. Я встречался с ним незадолго до его гибели: у нас был длинный разговор. Мы шутили, смеялись, обсуждали перипетии съезда офтальмологов.

— Так кто же хотел прибрать к рукам МНТК?

— Доподлинно неизвестно. Некоторые подозревали в причастности к этой афере одного из молодых учеников Федорова, обладавшего, как говорили, крепкими связями в министерстве. После гибели Федорова он фактически заправлял делами МНТК, хотя до этого Святослав Николаевич собирался его уволить. Его «правление» продолжалось около года. Ужасное, тягостное было время, когда потихоньку растаскивалось оборудование, материалы. И суды по имущественным делам МНТК шли еще несколько лет. Только 6 лет назад разбирательства по этому кредиту были закончены, и претензий к МНТК уже нет.

— Христо Тахчиди, недавно уволенный Минздравом, навел в институте порядок и выиграл все суды. А если бы он не отбился от иска?

— Думаю, МНТК распался бы на частные клиники и его замечательная система, благодаря которой Россия до сих пор входит в число мировых лидеров офтальмохирургии, была бы уничтожена. Мы потеряли бы первенство. Сейчас хирурги наших филиалов делают приблизительно половину глазных операций в стране и 90 процентов высокотехнологичных офтальмологических операций — притом что количество остальных офтальмологов на порядок больше. Я рад, что нынешний директор не уволил никого из сотрудников, не сместил ни одного из своих заместителей. Это важно. Когда мы отмечали 20-летие нашего Калужского филиала, мне очень понравилось выступление местного губернатора, который сказал, что МНТК доказал свою жизнеспособность, что таким должен быть путь развития здравоохранения при наших сложностях и необъятных просторах. Абсолютно точно сказал. Кстати, наш новый директор тоже оценил систему МНТК и теперь всячески продвигает наш опыт. Он убедил министерство, что такие же комплексы с филиалами в регионах надо создавать по всем врачебным направлениям, например в педиатрии.

— Идеи Федорова по-прежнему заразительны?

— Я рад, что подхватил этот вирус много лет назад. У Федорова было много задумок. Например, мягкий хрусталик придумал он — предлагал помещать его в глаз через микроразрез свернутым в трубочку. Именно так теперь и делают. Еще у него была идея сделать жидкий хрусталик. При катаракте хрусталик затвердевает, и поэтому сейчас его разбивают ультразвуком. А Святослав Николаевич еще в Архангельске как-то предложил нам подумать, как растворить его: удалив жидкость, можно было бы залить в глаз пластик. Затвердев, линза приняла бы нужную форму. Помню, я решил попробовать слабый щелочной раствор. Вечером взял из операционной хрусталик, который удалили при катаракте, положил его в банку. К утру он полностью растворился. Тогда мы забраковали этот метод как слишком опасный.

— Звучит как фантастика...

— Но в принципе это можно сделать. Трудно, но возможно. Нужны хорошие микронасосы, аккуратная изоляция. Вот увидите, когда-нибудь такое обязательно будет.

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера