Архив   Авторы  

Царственная
Общество и наукаСпецпроект

Галина Вишневская — о том, как отказалась стать медсестрой у Владимира Ленина и давала взятку Екатерине Фурцевой, как пела для князя Монако и почему называла Бориса Ельцина Батей


















 

Вишневская любит вспоминать, что ее с детства дразнили Галькой-артисткой. Она не обижалась, поскольку всегда мечтала о сцене. И своего добилась: стала оперной примой в Большом, взошла на трон, правила властно и долго. Когда же вынудили уехать из Советского Союза, Галина Павловна и на Западе осталась на первых ролях, доказав, что ее царство не ограничивается шестой частью суши…

— А ведь в этом году, Галина Павловна, исполнилось двадцать лет, как вам вернули право доставать, пусть и не из широких штанин краснокожую паспортину, дубликат бесценного груза. Юбилей не юбилей, тем не менее дата круглая...

— Да, только мы со Славой в 1978 году не просили лишать нас советского гражданства, поэтому и в 90-м не согласились принимать его обратно. Принципиально не стали ничего оформлять. Разве можно указом отнять у человека родину, если он сам того не желает? Я была и остаюсь русской, хотя у меня уже давно два паспорта — Швейцарии и княжества Монако. С ними удобнее ездить по миру, у меня ведь шесть внуков растут за границей… За последние десятилетия жизнь переменилась удивительным образом! Молодые артисты не понимают, когда рассказываю, что в советское время страшным наказанием считался статус невыездного. Меня несколько раз пытались оставить дома, отцепив от труппы Большого театра, направляющейся, скажем, в Англию или Францию. Пробовали таким образом проучить за отказ петь в спектаклях, которые мне не нравились. Ну не хотела я выходить на сцену в опере «Октябрь», сочиненной Вано Мурадели, если память не изменяет, к юбилею товарища Ленина!

— Надо полагать, вам отводилась роль Надежды Константиновны?

— Нет, не Крупской, а какой-то медсестры, внимавшей речам вождя мирового пролетариата. Поверите ли, ни строчки не помню из той партии. Проходная, бессмысленная работа, браться за которую не было ни малейшего желания! Но Фурцева, возглавлявшая в то время Министерство культуры, прямо сказала: «Мне надо отчитаться перед ЦК партии, поэтому прошу вас, Галина Павловна, спеть хотя бы в двух премьерных спектаклях, а после можете ехать на все четыре стороны. Иначе не пущу за границу». Екатерина Алексеевна, нужно отдать ей должное, говорила открыто, не юлила. И я ответила ей столь же честно: «Но только в двух». Так и получилось: спела в «Октябре» и никогда более к той партии не возвращалась, даже думать о ней забыла, пока сейчас вот разговор не зашел. Хотя противное ощущение осталось до сих пор…

Фурцева, кстати, обладала весьма неплохими актерскими данными, умела убедительно слушать, прямо-таки проникалась. Когда я приходила с вопросами по театру, Екатерина Алексеевна, не моргая, глядела в глаза, не пропускала ни слова, а в конце разговора непременно добавляла: «Спокойно работайте, Галина Павловна, ни о чем не тревожьтесь. Все сделаю. Клянусь честью!» Присказка у нее такая была: по любому поводу давала клятвенное обещание. Я уходила обнадеженная, а потом всякий раз случалось обратное тому, о чем мы договаривались. Но обижаться на Фурцеву не хотелось, столь искусно та играла роль. Не каждый профессиональный актер похвастается подобным обаянием! И выпить Екатерина Алексеевна умела. Тоже общеизвестный факт.

— Плюс походы в баню.

— Это без моего участия. Наши отношения не были так близки. Хотя попасть на прием к министру мне и Славе особого труда не составляло, обычно хватало звонка в приемную. При этом мы вполне обходились без высокопоставленных покровителей.

— А как же Николай Булганин, возглавлявший в середине 50-х правительство СССР?

— Да, он ухаживал за мной, но я в этом абсолютно не нуждалась. История продолжалась год или около того. Началось все в 1955-м, когда большая делегация из Советского Союза поехала в Югославию на поклон к Иосипу Броз Тито, с которым в свое время поссорился Сталин. А тут, значит, решили помириться. В Белград полетел Хрущев, другие крупные начальники. Повезли и сборную бригаду артистов. Так я познакомилась с Булганиным и, видимо, произвела на него впечатление, сама того не желая. У меня в ту пору уже развивался роман с Ростроповичем, которого впервые увидела в ресторане гостиницы «Националь» в Москве. Вскоре наши пути-дороги пересеклись в Праге, куда я приехала петь в местной опере, а Ростроповича пригласили в жюри международного конкурса виолончелистов. Словом, мы снова встретились и через четыре дня… стали мужем и женой. Подумайте, до Булганина ли мне было? Я вернулась из Югославии и забыла думать о нем, но меня разыскали и сказали, что Николай Александрович приглашает на ужин по случаю собственного дня рождения. Что делать? Пришлось ехать. Но Булганин на достигнутом не остановился, снова позвал в гости, прислал машину. Я ответила, что на этот раз приеду с мужем. И с тех пор на дачу Николая Александровича ездила только со Славой. Мы ужинали втроем, Ростропович с Булганиным постепенно напивались, а я наблюдала за этой картиной. Более идиотскую ситуацию трудно вообразить, но именно так и происходило! Медовый месяц молодоженов! Забавно и смешно… Хотя, случись подобное в сталинские времена, вряд ли нам со Славой пришлось бы веселиться. Тогда не миндальничали бы ради соблюдения приличий: если бы престарелому члену Политбюро понравилась молоденькая артистка, ее без лишних разглагольствований затащили в постель, а мужа, чтобы глаза не мозолил, сослали в ГУЛАГ или к стенке поставили. Мы были настолько запуганы советской властью, что считали поведение Булганина верхом порядочности. Ну как же? Далее словесных объяснений в любви не пошел, физического насилия не допустил, из театра уволить не приказал, даже избавил от необходимости участвовать в правительственных концертах, когда я попросила об этом… К счастью, со временем Николай Александрович стал реже приглашать меня в гости, поняв, что приеду к нему на дачу не одна.

Больше ни с кем из членов советского правительства я не встречалась и не стремилась к этому. Когда у нас со Славой отняли возможность работать в России, по сути начав выдавливать из страны, мы подали заявление с просьбой отпустить за границу на два года, хотя я, честно говоря, думала, что проведем там лет пять. Защиты ни у кого не искали, но и планов эмигрировать навсегда не строили. Поэтому не покупали за рубежом недвижимость, арендовали квартиру в Париже, рассчитывая через какое-то время вернуться в Москву. А потом случайно услышали в выпуске теленовостей: Вишневская и Ростропович лишены советского гражданства. Тут уже стало понятно: домой нас не пустят…

На Западе материальных трудностей мы никогда не испытывали. В Большом я получала высшую ставку — пятьсот пятьдесят рублей в месяц. На зарубежных гастролях за сольный концерт полагался дополнительный гонорар — двести десять долларов. Это составляло мизерную часть полной суммы! Я уже тогда была известна на Западе, за мое выступление платили и пять тысяч долларов, и десять. В шестидесятые-то годы! Деньги я в авоське несла в советское посольство и сдавала под расписку. Боже упаси потратить лишний цент из «подотчетных средств»: за это полагался крупный штраф! Когда выезжала на гастроли с театром, как и остальные, жила на суточные — десять долларов в день. Помню, в 70-м году Большой почти полтора месяца выступал в парижской «Гранд-опера», и хозяева организовали столовую в подвале театра — варили какой-то суп, завозили горы хлеба… Французы понимали: русские будут экономить на желудке, и за умеренную плату подкармливали наших артистов, чтобы те не падали в голодный обморок на сцене. Хористы везли в чемоданах картошку и сухари, оркестранты — консервы и сгущенку. Я в тот подвал не ходила, хотя и наравне с другими получила на сорокадневное пребывание четыреста долларов. К счастью, в Париже гастролировал Слава, кроме суточных ему полагался отдельный гонорар за сольные выступления — все те же двести долларов за концерт. Играл Ростропович помногу, и мы могли позволить себе роскошь остановиться в приличной гостинице и нормально питаться. Жили на фоне остальных, как короли. А свои четыре сотни долларов я отдала министру Фурцевой, сопровождавшей театр в поездке. Торжественно вручила из рук в руки.

— Зачем?

— Чтобы выпускала меня за границу по личным контрактам, препятствий не чинила! Ведь сколько раз бывало: приглашают Вишневскую, а петь едет другая... В тот вечер мы с Фурцевой собирались вместе поужинать, я зашла в номер к Екатерине Алексеевне, перевела дух и без предисловий сказала: «Купите что-нибудь дочке в подарок». И протянула купюры. Стояла в поту, боясь подумать, что произойдет, если Фурцева откажется взять деньги. Наверное, померла бы от страха и позора! Мы ведь со Славой предварительно проговаривали ситуацию, он не советовал рисковать. А я попробовала. Фурцева, не поморщившись, проглотила наживку, словно это было привычным делом. Даже поблагодарила… Царствие ей небесное. Впрочем, встречались мне люди и гораздо хуже Екатерины Алексеевны, вспоминать не хочется…

А первый концерт, так сказать, на свободе я спела летом 1974-го у князя Ренье Гримальди в Монако. С его знаменитой супругой мы были подругами. Высокое положение не испортило Грейс Келли, она осталась милым, приятным человеком. Монаршие особы тоже ведь нуждаются в нормальном общении, без поклонов, реверансов и прочих церемоний. Мое выступление закончилось поздно вечером, а в десять часов утра в дверь виллы, предоставленной нам княжеской четой, постучали. Помню, сильно удивилась: кого принесло в такую рань? Открываю. На пороге с ноги на ногу переминается невзрачного вида мужичок, говорит, что работает в советском консульстве, просит разрешения зайти. Приглашаю в дом. Незваный гость восторгается виллой, открывающимся из окна чудесным видом и ясной погодой, произносит дежурные комплименты о состоявшемся накануне концерте, наконец переходит к делу: «Галина Павловна, я знаю, что вам пришлось уехать из Советского Союза, это, конечно, не самая приятная ситуация, но все-таки хотелось бы выяснить, как мы впредь будем поступать с деньгами за ваши выступления?» В первую секунду я даже не поняла, о чем речь. Меня интригами и склоками вынудили уйти из Большого театра, где я верой и правдой прослужила двадцать два года, потом выставили с малолетними детьми из родной страны, а этот тип толкует о каких-то деньгах?! Между тем гость продолжал развивать мысль: «Ясно, что двести десять долларов за концерт в вашем нынешнем положении маловато, но, может, сами назовете сумму, которую готовы возвращать в МИД?» У меня даже в груди сперло от неслыханного цинизма! Набрала в легкие побольше воздуха, восстановила дыхание и ответила: «Назову. Ни копейки! Вы лишили меня работы, дома, дачи, всего нажитого за годы карьеры, а теперь еще имеете наглость приходить сюда и рассчитываете, что дам вам хоть какие-то деньги?! Идите на паперть, там помогут, если будете убедительно просить!»

С тех пор ни один советский дипломат не появлялся ни на наших концертах, ни на пороге дома. Даже не позвонил никто ни разу. Отвадила напрочь! Впервые с советскими «товарищами» мы со Славой встретились спустя долгое время в Белом доме в Вашингтоне, куда с визитом приехал Михаил Горбачев. Он тогда уже стал генеральным секретарем ЦК. Нас пригласили на прием, но мы не сразу определились, идти или нет. Точнее, у меня было на сей счет мнение, но я хотела, чтобы Слава решил. Он по натуре человек отходчивый, не умеет долго держать обиду, прощает, а я ничего не забываю. Вот и в тот раз Ростропович стал наседать: «Ну что ты молчишь? Говори! Ведь знаешь: как скажешь, так и будет». «А сам-то, — спрашиваю, — что думаешь?» Плечами пожимает. В итоге я объявила: идем. Слава спросил: «А что говорить?» Помалкивай, отвечаю, пока тебе вопрос не зададут. Так в результате и получилось. Рональд с Нэнси представляли чете Горбачевых собравшихся. Подошли к нам. А мы ведь дружили с Рейганами, много раз бывали и в Белом доме в Вашингтоне, и на их частной вилле в Лос-Анджелесе. Словом, американский президент подвел Михаила Сергеевича и Раису Максимовну. Горбачев посмотрел на Славу и вдруг громко сказал: «Так вот вы какой!» Ростропович, следуя моей инструкции, коротко ответил: «Да, такой». Повисло молчание. После паузы Михаил Сергеевич спросил: «Давно здесь живете?» Слава повторил эхом: «Да, давно». «И как? Нравится?» — «Да, нравится». Горбачев неопределенно хмыкнул, произнес двусмысленную фразу: «Ну, живите, живите» — и отправился дальше вдоль строя приглашенных. Было видно: он чувствовал себя неловко, не знал, что сказать, как себя вести. Ни Раиса Максимовна, ни я не проронили ни звука. Так и разошлись в разные стороны, словно в море корабли. Больше мы не встречались с Горбачевыми. Ни разу... А тогда я похвалила мужа за выдержку. Для Славы это было непростым испытанием, он же вечно лез целоваться, обниматься со всеми. Такой человек! Чересчур общительный, слишком любвеобильный…

— Впечатление, Галина Павловна, что вы не слишком жалуете Михал Сергеича. Верно?

— Знаете, я навсегда запомнила, как он из президиума депутатского съезда пальцем грозил стоявшему на трибуне Андрею Сахарову, кричал на него, не давая закончить выступление. Это показывали по всему миру, и мне хватило той телетрансляции, чтобы составить мнение о человеке… Указ о возвращении нам советского гражданства специально подгадали под мой и Славин приезд в Россию. Мы были на гастролях в Японии и на несколько дней сделали остановку в Москве. Слава даже дал пару концертов в Большом зале консерватории. Он рвался выступить перед публикой, ждавшей его возвращения почти шестнадцать лет, а я не хотела сюда ехать, поскольку не забыла мерзость, вынудившую нас оставить страну, бросить дом, переломить жизнь… Слава все-таки уговорил полететь с ним, но я настояла, что жить в Москве будем на американской территории — в Спасо-Хаусе, резиденции посла. В тот приезд город произвел на меня жуткое, удручающее впечатление. Темные, плохо освещенные улицы, грязный снег под ногами, помойки с копошащимися крысами, рога и копыта вместо мяса на прилавках, хмурые, неприветливые лица прохожих… Да вы сами, наверное, помните. Мне врезались в память опилки, которыми засыпали полы в магазинах. Все выглядело очень неряшливо. Взирать на это было выше моих сил, не могла дождаться момента отъезда…

В августе 91-го тайком от меня Слава улетел в Москву, когда здесь случился путч. Я была в Лондоне, сидела у телевизора и смотрела выпуски новостей из России, а Ростропович находился в Париже. Время от времени мы перезванивались, обменивались впечатлениями: «Танки и солдаты на улицах! Там настоящая война!» А потом раздался звонок из английского МИДа: «Мадам Вишневская, муж просил передать вам нижайший поклон, слова любви и пожелание не беспокоиться. У него все в порядке, он скоро вернется». Спрашиваю: «Откуда?» Невидимый собеседник искренне удивился: «Из Москвы, конечно». Я так и села в кресло… Ох, если бы Слава подвернулся мне в ту минуту! К счастью для Ростроповича, после возвращения из России у него сразу начались гастроли, и мы не виделись почти месяц. К моменту нашей встречи я уже успела остыть... Впрочем, Славу было не переделать. Точно так же в 89-м он помчался в Берлин, когда там начали валить стену. Сел с виолончелью у Бранденбургских ворот и стал играть… Спонтанный человек, он моментально отзывался на резонансные события! Я в этом смысле совсем другая. Даже когда в 1992 году Большой театр предложил устроить концерт, приуроченный к сорокалетию моей карьеры оперной певицы, согласилась не сразу. Не люблю нарочитости. И в подготовке вечера не участвовала, этим занимались коллеги, включая Бориса Александровича Покровского. Но в итоге все получилось замечательно. Я стояла на сцене, слушала несмолкающие овации, смотрела на охапки цветов у ног и вдруг почувствовала, как из души уходит тяжесть, которая столько лет мешала, давила, словно камень. Свободно вздохнула полной грудью и… всех простила. Однако в Россию не вернулась, бывала здесь наездами. В 96-м Слава ставил в Большом «Хованщину». Огромная работа, которая заняла месяца два, не меньше. Все это время я была рядом с мужем. Жили мы в гостинице, хотя могли остановиться и у себя в Газетном переулке. Но возвращаться туда не хотелось. Воспоминания всплывали не самые приятные. Когда в 74-м нас вынудили покинуть Россию, квартиру отнимать не стали. Но после того как через четыре года нас лишили гражданства, Славиной сестре позвонили из ДЭЗа или ЖЭКа — я до сих пор не научилась разбираться в этих конторах! — и сказали, чтобы немедленно забирали вещи, поскольку квартиру будут опечатывать. Вероника бросилась искать грузчиков и транспорт, не успела ничего сделать, когда раздался второй звонок: «Не надо вывозить, оставляйте все как было». А уже выстроилась длинная очередь из претендентов на освобождавшееся от врагов народа жилье. Еще бы! Кооперативный дом в двух минутах ходьбы от Красной площади и Кремля — желающих поселиться в нем было хоть отбавляй. Не знаю, кто и что решал, но Борис Покровский потом рассказывал: именно ему предложили занять нашу квартиру. Вроде бы как честь оказали, удружить постарались. Борис Александрович, разумеется, отказался. Ему выделили жилье на Кутузовском проспекте, а наша 79-я квартира в ожидании хозяев так и простояла пустой полтора десятка лет, пока мы не вернулись из дальних странствий.

Это случилось постепенно, не вдруг. Определенную роль в моем и Славином возвращении на Родину сыграл президент Ельцин. Впрочем, никогда не относилась к Борису Николаевичу только как к политику, для меня он всегда оставался замечательным человеком, это было главным. Впервые про Ельцина я узнала из русских эмигрантских газет: о том, как он выступил против Горбачева и лишился высокого партийного поста, как стал ездить на работу на троллейбусе и ходить в районную поликлинику на прием к врачу. Все это было очень необычно и вызывало интерес. Поэтому когда по английскому телевидению дали анонс интервью Бориса Николаевича, я сразу позвонила Славе, который находился в тот момент в Америке: «В России новый диссидент — Ельцин. Сегодня его будут показывать по BBC, не пропусти!» Вечером села перед телевизором и стала ждать. Когда увидела Бориса Николаевича, в первую минуту не сообразила, кого же он напоминает, а потом поняла: да это же Батя — князь Иван Хованский из оперы Мусоргского! Мятежный и могучий русский мужик, олицетворение физической силы и душевной широты. Такой масштаб! Слава познакомился с Борисом Николаевичем в Белом доме в Москве в августе 91-го, а я с ним встретилась в российском посольстве в Вашингтоне. Был торжественный прием, и американский президент, теперь уже Клинтон, представил нас высокому гостю. На этот раз в отличие от случая с Горбачевым я не смолчала, закричала на весь зал: «Батя!» Ельцин даже вздрогнул от неожиданности. Слышу, кто-то из помощников шепчет на ухо Борису Николаевичу: «Опера «Хованщина»! Так зовут одного из главных героев». Подкованный помощник оказался, разбирающийся в классической музыке… Ельцин кивнул, рассмеялся, и я окончательно поняла, что мне нравится этот человек. Потом мы со Славой много раз встречались с Борисом Николаевичем и Наиной Иосифовной, бывали у них дома, познакомились с дочками Таней и Леной, зятьями и внуками, очень подружились с этой замечательной семьей… Для себя лично мы никогда ничего не просили, если только за других. Помню, президент вручал Славе орден, и тот, воспользовавшись моментом, замолвил словечко за канал «Культура», над которым нависла угроза закрытия. Кому-то понадобилась эта частота, все могло закончиться плачевно, но Ельцин серьезно отнесся к просьбе Ростроповича и на следующий день после приема в Кремле велел оставить телеканал в покое.

Думаю, Борису Николаевичу нравилось, что мы не беспокоили его по мелочам. А я с детства привыкла полагаться только на собственные силы, меня бабушка так воспитала. Всего, что имею в жизни, добилась сама, никто не делал мне подарков. Едва успела отучиться семь классов в школе, началась война. В семнадцать лет уже выступала на профессиональной сцене, диплом о высшем образовании получала в Московской консерватории экстерном, будучи народной артисткой СССР. За все годы государство не дало мне ни метра бесплатного жилья, я долго скиталась по коммуналкам... Словом, никому ничем не обязана и полностью удовлетворена таким положением вещей. И к людям, наделенным властью, никогда специально не тянулась, ореол высоких должностей не производил на меня ровным счетом никакого впечатления. Ну, президент или король — и что с того? Интересен человек, а не кресло, которое под ним. Кроме того, прекрасно понимала: по дороге к вершине порой приходится совершать не самые благовидные поступки... Хотя случались и приятные исключения. Тот же Ельцин. Обстоятельства так сложились, что исторический выбор пал на него, и он почти десять лет стоял во главе России. Борису Николаевичу очень повезло с семьей, у него всегда был крепкий тыл. Наина Иосифовна — замечательная женщина, мы подружились с ней с момента знакомства и до сих пор очень близки. Даже в том, что наши мужья ушли из жизни с интервалом в четыре дня, есть определенный знак. Борис Николаевич скончался 23 апреля 2007-го, а Слава — 27-го. И на Новодевичьем они лежат рядом, друг напротив друга. Они были разными, но в чем-то и очень похожими. Оба не могли сидеть без дела. Я видела, что Ельцину тесно после ухода с поста президента, деятельная натура требовала масштабного занятия. Ему хотелось вести войска в бой... И Слава без дела чах, закисал на глазах, именно поэтому в 74-м мы уехали из Советского Союза. Я тогда положила на стол перед мужем чистый лист бумаги и сказала: «Пиши на имя Брежнева заявление на отъезд». Величайшего виолончелиста современности перестали выпускать на зарубежные гастроли, на несколько лет лишили возможности выступать перед зрителями в крупнейших городах страны — Москве, Ленинграде, Киеве, оставив только глухую провинцию. От тоски и запить недолго! В подобных ситуациях в руках у русского человека сразу сама собою появляется бутылка… Письмо в защиту Александра Солженицына Слава написал, кажется, в 70-м, и с этого все началось. Его сразу начали душить. Меня, правда, не трогали, я продолжала петь. Другое дело, что мое имя напрочь исчезло из любых рецензий, перестало публично упоминаться. Скажем, транслируют оперу по радио, идет перечисление исполнителей, всех называют, а меня нет, хотя я пела главную партию. Накапливались мелкие укусы, которые портили настроение, выводили из себя. Я понимала, к чему дело идет, морально была готова к отъезду. А Слава — нет. Пришлось его подталкивать. Но написать заявление — даже не четверть дела, главное — получить разрешение. Мне позвонила Фурцева, изобразила искреннее недоумение: «Куда вы собрались, Галина Павловна? Зачем? Если возникли проблемы, приходите ко мне, решим любые вопросы». Я не стала подыгрывать, сказала: «Екатерина Алексеевна, вам все прекрасно известно, не стоит слова расточать. Уговаривать нас бесполезно, решение принято, поэтому попросите Леонида Ильича удовлетворить прошение. Отпустите без скандала». Бумага какое-то время лежала без движения, а потом в Москву прилетел сенатор Эдвард Кеннеди. Перед поездкой в Россию к нему обратились знаменитые музыканты Менухин, Горовиц, Бернстайн и другие, попросив напомнить советскому руководству, что оно обещало не препятствовать отъезду Вишневской и Ростроповича. Кеннеди при личной встрече с Брежневым выполнил поручение, после чего позвонил нам домой и пересказал разговор с Леонидом Ильичем. Последнему ничего не оставалось, как сдержать данное слово. В итоге мы были вызваны к Фурцевой, которая объявила, что товарищ генеральный секретарь ЦК согласился отпустить нас на два года. Я начала собирать вещи, а Слава по ночам, пока я безмятежно спала, ходил на кухню и плакал там в одиночестве. Очень переживал, что никто не уговаривает его остаться. Я узнала об этом уже в Париже, если бы сказал мне в Москве, всыпала бы ему за те слезы! Из-за чего было расстраиваться? Публика мужа по-прежнему любила, а власть никогда не могла оценить, с кем имеет дело…

Слава уехал в мае 74-го, а мы с девочками через два месяца. Ольга оканчивала школу, сдавала экзамены на аттестат зрелости, поступала в консерваторию, разве могла я сорвать ее с места? Когда дочь зачислили на первый курс, она сразу написала заявление на академический отпуск, мы сели в самолет и улетели во Францию. Слава встречал нас в аэропорту… Первый месяц мы жили на мой гонорар от концерта, запланированного еще из Союза. Я рассказывала вам, как выступила у князя Монако. Получила деньги, и мы всей семьей пошли кутить: выбирали в ресторане блюда, не глядя на цену, чего прежде никогда себе не позволяли…

Досье

  • Галина Павловна Вишневская, урожденная Иванова, родилась 25 октября 1926 года в Ленинграде. Пережила блокаду. В 1944 году поступила в хор Ленинградского областного театра оперетты, затем стала исполнять сольные партии. Носит фамилию первого мужа, с которым развелась через два месяца.
  • В 52-м была принята в стажерскую группу Большого театра и вскоре стала ведущей солисткой главного оперного театра страны, где исполнила более тридцати партий, среди которых Татьяна в «Евгении Онегине» Чайковского, Аида в одноименной опере Верди (в этой партии дебютировала в лондонском «Ковент-Гарден», выступала в Нью-Йорке в «Метрополитен-опера»), Дездемона в «Отелло» и Виолетта в «Травиате» Верди.
  • В 1955 году вышла замуж за знаменитого виолончелиста Мстислава Ростроповича, вместе с которым выступала на самых престижных концертных площадках мира. В 1966 году снялась в главной роли в фильме-опере «Катерина Измайлова» Шостаковича (режиссер Шапиро). Была первой исполнительницей ряда посвященных ей сочинений Шостаковича и Бриттена, под впечатлением от ее пения написано стихотворение Анны Ахматовой «Женский голос». В 1974 году Галина Вишневская и Мстислав Ростропович были вынуждены уехать за рубеж, затем были лишены советского гражданства.
  • Оставив оперную сцену, выступала в качестве драматической актрисы на сцене МХАТ, сыграла главные роли в кинофильмах, в том числе в «Александре» режиссера Сокурова. С 2002 года — руководитель Центра оперного пения Галины Вишневской в Москве. С 2006 года — председатель жюри Открытого международного конкурса оперных артистов Галины Вишневской.
  • Удостоена ордена «За заслуги перед Отечеством» III (1996) и II (2006) степеней, медали «За оборону Ленинграда» (1943), ордена Святой равноапостольной княгини Ольги Русской православной церкви, Алмазной медали Парижа (1977), ордена Искусств и литературы (Франция, 1982), ордена Почетного легиона (Франция, 1983). Лауреат Царскосельской художественной премии (2000).

В следующем номере

Царственная

Галина Вишневская о шавках, норовящих укусить побольнее, о том, каково это — дружить с венценосцами, о ценных советах Папы Римского, о предательстве друзей и мелких пакостях КГБ, а также о двоеженстве Ростроповича. Читать >>

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера