Архив   Авторы  

Адвокат
Общество и наукаСпецпроект

Генри Резник — о том, как Сергей Сторчак оказался без вины виноватым, а бывший глава Минатома Евгений Адамов вместо ордена схлопотал срок, как украсть и пропить пожарную вышку в исправительной колонии, как защитить и Бориса Ельцина, и ГКЧП, а Гайдара — от Жириновского, а также о том, куда же все-таки делись знаменитые желтые ботинки








 

Глава адвокатской палаты москвы Генри Резник оказался в юриспруденции почти случайно: буквально впрыгнул в профессию с волейбольным мячом в руках. Работал следователем, преуспевал в науке. Адвокатскую мантию примерил в 47 лет. Зато сегодня имеет полное право пошутить: «И что? У меня обыкновенная адвокатская мания величия: их много, а я один...»

— Генри Маркович, правду говорят, что хороший адвокат знает законы, а очень хороший — судью?

— Суперадвокат должен знать и то и другое.

— Значит ли это, что все очень хорошие судьи знают Резника?

— Скорее всего. Но адвокат Резник знает весьма ограниченное число судей, причем преимущественно тех, которые не рассматривают дела, где я являюсь участником. Это судьи верхних судов. Замечу также, что по определенной категории дел ко мне обращаются тогда, когда не могут ни договориться, ни откупиться.

— Дело замминистра финансов Сергея Сторчака — из этой обоймы?

— Лично мне буквально на третий час знакомства с материалами этого дела стало ясно, что оно заказное и политически мотивированное. Чуть позже догадался: дело открыто с тем, чтобы скомпрометировать вполне конкретного человека: Алексея Кудрина. Обвинение противоречило очевидным правовым фактам — Сторчак все-таки не настолько крупная фигура, чтобы развести такой костер. Кудрин же препятствовал распилу бюджета, в то время как недостатка в желающих поучаствовать в этом не наблюдалось. Ведь сколько в свое время было шуму: мол, деньги лежат без дела, кормят США, надо их срочно бросить на отечественные нужды! Кудрин — выдающийся министр, сейчас это понятно. А в деле Сергея Сторчака он проявил себя как настоящий мужчина: не сдал зама.

Напомню, в 1992 году Россия и Алжир заключили договор по урегулированию задолженности перед бывшим СССР, по которому Алжир должен был погасить часть долга товарами. Компания «Содэксим», которая была отобрана для реализации этих товаров, перечислила в бюджет 24,2 миллиона долларов. Но товаров так и не получила — Алжир отказался выполнять соглашение. В 2006 году правительства обеих стран подписали соответствующее соглашение, обязавшись урегулировать вопрос с возмещением вреда своим предпринимателям. Но государство не торопилось возвращать деньги «Содэксиму». Самое интересное, что предшественники Сторчака не отрицали наличие долга, но дальше дело не шло. Тем временем нарастали штрафные санкции: 24 миллиона долларов превратились, по подсчетам «Содэксима», аж в девяносто. Сторчак же действовал как настоящий государственник — стал бороться за каждый рубль, опустив сумму до 43,4 миллиона. Почему он это делал? Да потому что если бы «Содэксим» пошел в суд, то мог взыскать гораздо больше. Минфин оперативно подготовил поправки в закон о бюджете, включив эту сумму в его расходную часть. Осенью 2007 года СКП по рапорту ФСБ предъявил Сторчаку, председателю и члену совета директоров Межрегионального инвестиционного банка Вадиму Волкову и Игорю Круглякову, а также гендиректору «Содэксима» Виктору Захарову обвинение в сговоре, посчитав возврат денег из бюджета мошенничеством.

— На вас оказывали давление?

— Давления я никогда не ощущал. Все знают, что Резник бывает безбашенным — может и пресс-конференцию по такому поводу созвать. Но в ходе процесса были другие вещи, подтверждающие неправедность дела.

Я защищал Круглякова, которого сделали организатором этого «преступления». Он возглавлял фирму, проплатившую эти 24 миллиона за «Содэксим», что юридически на возврат долга никак не влияло. До задержания мой подзащитный лечился за границей. По прилету в Москву его тут же взяли под стражу под предлогом, что он может скрыться. Причем налицо были откровенные подлоги. Например, основанием для избрания меры пресечения называлась информация о том, что у него имеется частный самолет. Никакого самолета у Круглякова не имелось, и уточнить это можно было одним звонком: есть реестры всех частных бортов. Другой вброс — копия какого-то мелкого дела, где Кругляков фигурировал наряду с прочими в качестве подозреваемого аж 5 лет назад и которое было прекращено за отсутствием состава преступления. Всплыло оно исключительно для того, чтобы представить его преступником со стажем. Помнится, я даже заявлял ходатайство о возбуждении дела в отношении следователя, обвинив его в интеллектуальном подлоге.

Но самое психологически травмирующее: мне пришлось бороться не столько против обвинений, сколько за жизнь человека. Круглякову было выставлено врачебное заключение: «высокий риск внезапной смерти». У него сердце без кардиостимулятора-дефибриллятора не сокращалось, заряда в аппарате оставалось мало, и ему должны были еще за два месяца до ареста делать операцию. Я полгода боролся за его освобождение. Знаете, до кого достучался? До руководителей ФСИН.

А вскоре дело Сторчака было прекращено, потому что арбитражный суд признал выплату долга «Содэксиму» абсолютно законной.

— Поговаривали, что дело может быть пересмотрено...

— Это дело не может быть пересмотрено никогда. 15 января 2008 года Конституционный суд принял определение, по которому без отмены решения арбитражного суда, вынесенного в пользу предпринимателя, его нельзя привлекать к уголовной ответственности.

— Дело министра по атомной энергии Евгения Адамова тоже заказное?

— Не совсем так. Точнее, его можно назвать искусственно созданным, причем цель изначально была благой. Евгений Олегович стал жертвой роковых обстоятельств, оказавшись без вины виноватым. Точнехонько по незабвенному Виктору Степановичу: хотели как лучше, получилось как всегда.

— Но дыма-то без огня не бывает...

— Так ваш брат журналист и постарался дыму нагнать! Тема-то вкусная, все любят обличать. Я ни в коем случае не стараюсь поднять реноме своего бывшего подзащитного — мне приходилось защищать многих, в том числе откровенных мерзавцев, но тут совсем другая история.

Шел 1993 год, наши банки лопались как мыльные пузыри. Адамов, возглавлявший в те годы НИКИЭТ (Научно-исследовательский и конструкторский институт энерготехники имени Н. А. Доллежаля), открыл счет в зарубежном банке на свое имя — с тем чтобы выделенные США деньги на научные разработки в России уж точно дошли до адресатов. Американцы в 2005 году за этот факт ухватились, обвинив его в хищении 9 миллионов долларов. Между тем было доказано, что все деньги со счета Адамова действительно напрямую шли на оплату работ, проведенных сотрудниками НИКИЭТ.

— Американцы к Евгению Олеговичу личную неприязнь испытывали?

— Адамов — физик-ядерщик с мировым именем, очень независимый человек, государственник, настоящий «красный директор». Напомню, три года, с 1998 по 2001-й, он проработал министром в шести правительствах — при Черномырдине, Кириенко, Примакове, Степашине, Путине и Касьянове. Его идеи — АЭС в Бушере, необходимость атомного сотрудничества с Китаем и прочее — действительно очень не нравились американцам.

— Тем не менее он угодил не в их Алькатрас, а в нашу «Матросскую тишину», причем совсем по другому делу.

— Но эта история напрямую связана с американской. Дело было так. Адамова заманили в Швейцарию якобы для дачи свидетельских показаний по факту ареста банковского счета дочери (около 300 тысяч долларов). Когда он туда приехал, то его арестовали по запросу американцев об экстрадиции. Уму непостижимо, как наши могли выпустить такого человека за границу без диппаспорта, гарантирующего неприкосновенность! Обладатель сверхсекретов оказался под ударом американской спецслужбы. Вся атомная стратегия страны под угрозой! Знаете, кто подписал запрос об экстрадиции Адамова? Лично госсекретарь Кондолиза Райс и глава Минюста Альберто Гонсалес.

Наше руководство, прокачав ситуацию, решило вышибать клин клином: в ответ на несостоятельное американское обвинение выставили собственное, еще более несостоятельное. Срочно реанимировали дело 2000 года, давно закрытое в отношении членкора РАН, директора Троицкого института инновационных и термоядерных исследований Вячеслава Письменного и главы «Техснабэкспорта» (ТСЭ) Ревмира Фрайштута по статье «злоупотребление полномочиями», и пристегнули к нему Адамова. Избрали меру пресечения в виде содержания под стражей, направили запрос в швейцарскую тюрьму. Полгода шли судебные разбирательства, в конце концов федеральный суд Швейцарии постановил, что Адамова по запросу американцев задержали незаконно.

Кстати, наша Генпрокуратура презентовала все так, будто российский запрос был признан более обоснованным. Ничего подобного: Адамов сам дал согласие на возвращение в Россию, самостоятельно купил билет на чартерный рейс и вернулся в Москву без всякой охраны. Но прямо у трапа на него надели наручники и препроводили в «Матросскую тишину». И тут он попросил в адвокаты Резника.

...Итак, Адамова арестовали. Что делать дальше? Обвинение-то предъявили! Понимаете, что значит репрессивная обвинительная установка для нашего суда, самого «независимого» в мире? К тому же Россия оказалась в двусмысленном положении: была развязана шумная кампания в прессе — мол, коррупционера прикрывают. Адамов попадает в тюрьму, дело передают в суд, и пошло-поехало: судья Замоскворецкого суда отправляет дело в прокуратуру, та, опротестовав, направляет его в горсуд, который все вновь возвращает в Замоскворецкий суд. Сначала дело рассматривается одним составом суда, затем судей заменяют.

Само по себе дело юридически было абсолютно нелепым. Суть в следующем: при предшественнике Адамова Викторе Михайлове был заключен кабальный договор между Россией и российско-американским СП по утилизации ядерных отходов, совершенно невыгодный России. Адамов, став министром, эту схему поломал, насолив очень многим и у нас, и в США.

Когда обанкротился один из главных американских совладельцев СП, его акции были выставлены на аукцион в Швейцарии. Россия не могла их купить напрямую, поскольку в аукционе вправе были участвовать только частные компании. Адамов обратился к Письменному, у которого был в США сходный бизнес: выручай, мол. Тот выкупил акции, став владельцем контрольного пакета. В компанию был введен представитель нашей госорганизации (ТСЭ), и если до этого Россия ни копейки со сделок через это СП не получила, то тут потекли изрядные дивиденды, и прибыль Письменный направлял на развитие своего института. Адамову ни доллара, ни рубля не перепадало. Обвинение же, которое было выдвинуто нашей прокуратурой против него и Письменного, выглядело просто непристойным: им вменялось в вину хищение акций СП путем покупки на открытом зарубежном аукционе! Более того, эти акции никогда не принадлежали российским акционерам. Просто суперконструкция — какой-то юридический бред.

Словом, Адамов в тюрьме, а ему уже под 70. Я бьюсь во все двери, добиваясь изменения меры пресечения. Как и в деле Сторчака, не столько разбиваю обвинение, сколько борюсь за жизнь подзащитного. У Адамова было два сердечных приступа. В конце концов мне с огромным трудом удалось его освободить под подписку о невыезде — до Верховного суда дошел.

Но, как оказалось, ненадолго. Замоскворецкий суд опять вернул Евгения Олеговича за решетку, осудив к пяти с половиной годам реального лишения свободы. Полагаю, Адамов был обязан таким жестким приговором самому себе.

Он гордый человек, не смог стерпеть несправедливость. Начал эпатировать: пришел на передачу на «Эхо Москвы» в наручниках, буквально за несколько дней до вынесения приговора дал интервью, в котором назвал имена людей, повинных, по его мнению, в своем преследовании. А эти люди — из ближайшего окружения президента.

По счастью, мне удалось добиться изменения меры наказания в городском суде. Как правило, адвокат не должен трубить о том, что убежден в невиновности подзащитного, — он не был ни очевидцем, ни соучастником произошедшего. Корректно говорить так: вина подзащитного не доказана. Но в случае с Адамовым с правовой точки зрения ситуация была абсолютно ясной: речь шла об отсутствии преступления.

Примерно в то же время развалилось и американское обвинение. Питсбургский судья Морис Коухилл-младший (старший, видимо, был его отец, поскольку самому судье было 82 года) написал в заключении: «Евгений О. Адамов — выдающийся специалист в области ядерной энергетики, своими действиями обеспечил реализацию договора и доведение всех средств до исполнителей». Великое все же дело — независимый суд!

— А как у нас обстоит дело с «установками сверху»? Скажем, ваш коллега Михаил Барщевский утверждает, что если процесс ангажирован, то адвокат ничего не может сделать. Это так?

— Заказное дело — конечно, кошмар для защиты. Но адвокат, зная о том, что процесс коррупционно или политически ангажирован, должен идти на него и защищать так, как если бы никаких посторонних соображений у правосудия не было. Мой опыт подсказывает: никогда нельзя опускать руки, надо бороться до конца. К тому же внешние обстоятельства могут измениться, скажем, через год, когда ты пойдешь на кассацию, в надзор.

— Бойцовскими качествами обязаны спорту?

— Я ему многим обязан, отчасти и карьерой в юриспруденции. Кстати, я хотел стать не юристом, а журналистом, но долгое время на первом месте для меня был спорт.

Приехал в Ташкент с мыслью поступать на факультет журналистики, но, как выяснилось, учиться там дозволялось лишь узбекам. В результате подал документы на юридический. Но, как говорится, женился по расчету — оказалось, по любви: право меня увлекло. Хотя, если честно, занятия посещал реже, чем заочник, поскольку прославлял Узбекистан на спортивных площадках: играл в волейбол, баскетбол, прыгал в высоту. Но на экзамены приходил вполне подготовленный.

На 4-м курсе перевелся в Алма-Ату, добился того, чего не удалось в Узбекистане: сформировать волейбольную команду «Дорожник», которая стала чемпионом всего СССР. Правда, без меня: я к тому времени уехал в Москву в аспирантуру.

В Средней Азии я всегда ощущал себя командированным, хотя, конечно, там было столько прелести! Местная еда, — плов, мампар, лагман, самса, шашлыки — все вкусное, острое, жирное! Денег куча: получаю стипендию, числюсь тренером в одном, втором месте плюс — член сборной команды республики, член молодежной сборной СССР. Желудок я там, конечно, посадил в первый же год: военное дитя как-никак. Представьте, впервые мясо я попробовал в девять лет. В 1947 году отменили карточки, мама позвала меня в столовую в цокольном помещении консерватории и спросила: «Гарик, что хочешь, котлету или пирожное?» Я сказал: «Конечно, котлету». Мы как-то с Олегом Табаковым вспоминали наше саратовское детство: не то чтобы голод был, но есть все время хотелось.

— Вы с Олегом Павловичем в детстве дружили?

— Хорошо знакомы были наши родители. Саратовская интеллигенция, знаете ли. Моя семья просто чудом избежала блокады: отца направили из Ленинграда в Саратов за месяц до войны, мне тогда было три года. В Саратове он был ректором консерватории, мама преподавала там фортепьяно. А мама Олега была известным в городе врачом.

— Как вам удалось после окончания юрфака прямиком попасть в элитное следственное управление МВД Казахстана?

— У меня была рекомендация в аспирантуру, и я готовился уезжать в Ленинград. Проблема доказывания, которой увлекся на третьем курсе, вылилась в дипломную работу. Работа была в общем-то эпигонская, но попадались какие-то свежие мысли, и она заняла призовое место на всесоюзном конкурсе студенческих работ. И тут меня неожиданно приглашает в свой кабинет глава МВД Казахстана, недавно назначенный на эту должность москвич Панков. Заводит разговор: «Генри Маркович, вы жизни не знаете, зачем вам сразу в науку? Вы возглавляете «Дорожник», еще и университетскую команду, а мы в МВД хотим сделать свое «Динамо». Так что оставайтесь у нас, поработайте на земле, понюхайте пороху, а уж потом в науку». Оставаться мне, мягко говоря, не сильно хотелось. Отвечаю: «Но я ведь не один: в команде играют и физики, и лирики». Министр тут же отвечает: «Не волнуйтесь, у нас в МВД много отделов — и опертехники, и экспертный, всех трудоустроим...» Уже потом, будучи адвокатом, я накрепко усвоил: надо тщательно продумывать каждую фразу. Тогда же министр меня просто обезоружил, и мы пришли в МВД всей нашей университетской командой.

— Физики и лирики были довольны?

— А как же! У всех были распределения в тьмутаракань, остаться в Алма-Ате они и не мечтали. Работая в МВД, мы создали вторую по рейтингу волейбольную команду в Советском Союзе: проигрывали только московским тезкам. Кстати, министр тогда поверг в ужас управление кадров: евреев уже не брали ни в МВД, ни в КГБ, ни на дипломатическую работу.

Так я стал работать в республиканском следственном управлении. С местом работы мне, конечно, очень повезло. За три года я прошел прекрасную школу, поскольку посчастливилось работать с суперпрофессионалами.

— Какие расследования особенно запомнились?

— Дело Главместснабсбыта. В качестве обвиняемых фигурировали двое расхитителей: Ваня Трунькин и Яша Кантарович. Оба воровали, но Яша — филигранно, а Ваня, широкая душа, — вагонами. Первый изобрел новый способ запутывания учета, который было чрезвычайно трудно разгадать даже при тщательных проверках. Схему Яши смог распутать лишь выдающийся эксперт-бухгалтер. Так что сели оба расхитителя.

Яша был одесский тип, веселый, с бендеровскими чертами, воровал из любви к искусству. Потом, отбывая наказание в колонии, он подбил на хищение начальника колонии. Но какое! Туда приезжали комиссии, и долгое время все имущество находили в наличии. А знаете, что было украдено? Пожарная вышка. Они ее разобрали по досточкам, продали и деньги вместе пропили. Расчет Яши был психологически точен: проверяющие не отличали пожарную вышку от сторожевых.

— Доводилось самому возглавлять следствие?

— Несколько месяцев я возглавлял следствие по отделу капитального строительства (ОКС) Алма-Атинского облисполкома.

Выяснилось, что начальник ОКСа подарил на новоселье зампредисполкома, своему куратору, мебельный гарнитур. Что же, в принципе имеет право — тогда не было конструкции «общего благоприятствования по службе». К тому же слой номенклатуры был выведен из-под карающей десницы закона: они никогда не привлекались, не осуждались.

Но фокус был в том, что начальник ОКСа утратил осторожность. В его ведомство пришло четыре гарнитура из Румынии для дома отдыха, и один из них прямиком отправился на квартиру замглавы исполкома. Приняв дело, я обнаружил этот гарнитур с сомнительной родословной. Направил на квартиру зампредисполкома оперативника под видом сантехника, который срисовал номер с задней стенки мебели. Подозрения подтвердились. Прихожу к начальнику, говорю: «Гарнитур является вещдоком, я должен его вывезти из квартиры». Шефа чуть инфаркт не хватил!

Вскоре меня вызывают к начальству, говорят, мол, Генри Маркович, передайте материалы другому следователю, а сами отправляйтесь расследовать новое дело, чрезвычайной важности: в Форте-Шевченко привлекается к ответственности Герой Соцтруда, председатель рыболовецкого совхоза. Лишь вы, мол, можете справиться.

Делать нечего, еду в Форт-Шевченко, где действительно было удивительное дело, которое расследовалось полтора года. В совхоз приезжали несколько следователей из облцентра, при этом расследовали совершенно разные эпизоды: первый — хищение водки из магазина, второй — исчезновение мяса и рыбы, третий — пропажу дров. Все документы — на казахском языке, участковый мне переводил. Я, проклиная все, за месяц отсек два последних эпизода, вернувшись к четырем ящикам водки и предъявив обвинение директрисе сельпо. Дело в том, что после обнаружения ревизорами пропажи водки из магазина эта дама, чтобы отвлечь внимание от своих махинаций, стала писать телеги во все инстанции на председателя совхоза: по мясу, по рыбе, по дровам. Она вошла в такой раж, что чувствовала себя не обвиняемой, а обличителем, пламенным борцом за правду и искренне удивилась, когда я предъявил ей обвинение.

Когда я вернулся в Алма-Ату, результаты расследования по ОКСу уже были переданы в суд. Эпизод с гарнитуром не вошел в обвинение, мебель так и осталась стоять в квартире зампредисполкома. «Что я мог поделать? — говорил мне мой сменщик. — Ты уедешь, а у меня тут семья, дети...» Если мне, холостому и любимцу министра, не могли дать никакого противозаконного указания, то ему — вполне.

— Почему любимец министра решил покинуть Казахстан и следственную работу?

— Наука тянула, да и «прыгучесть» падала. К тому же министр скоро должен был вернуться в Москву, и все мои недоброжелатели, на которых я поплевывал, наверняка бы вовсю развернулись. К тому же я почувствовал, что если сейчас не уеду, то не уеду никогда. Так что принял, как говорится, волевое решение. В 1963 году как раз был создан Всесоюзный институт по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности. Позже его переименовали в НИИ проблем укрепления законности и правопорядка.

Так вот, создали большой институт, поскольку в программе партии было записано, что к 1980 году мы должны покончить с преступностью: в обществе, строящем коммунизм, ее быть не должно.

Я был единственным очным аспирантом профессора, заслуженного деятеля науки Ильи Давыдовича Перлова. И просто заболел темой оценки доказательств по внутреннему убеждению. Защитил на эту тему диссертацию, опубликовал монографию. С введением суда присяжных она стала чуть ли не канонической.

Тринадцать лет я оставался в науке, занялся криминологией и социологией уголовного права. Потом возник идейный конфликт с новой дирекцией, дальше — как у Жванецкого: «Мы разошлись, причем я побежал». Точнее, побежали мы вместе, но в разные стороны: не уцелела и дирекция.

Я ушел в Институт усовершенствования работников юстиции. Директор института, мой приятель Лева Халдеев, специально для меня открыл лабораторию. Я там проработал три счастливых года, по-прежнему много преподавал, провел интересные исследования. В концепции судебной реформы 1991 года на них есть ссылки. Тем не менее почувствовал, что стал немножко закисать, и в 47 лет ушел в адвокатуру.

В 1985 году намечался «погром» московской адвокатуры. Эта расправа получила название «каратаевщина» по имени следователя Владимира Каратаева, руководившего специально созданной следственной группой.

— Был политический заказ?

— Была широкая антикоррупционная кампания плюс классовая ненависть. Все это легло на благодатную почву неприязненного отношения государства к адвокатуре. Ведь у немалого числа адвокатов было все, что тогда было можно иметь: кооперативные квартиры, дачи, машины. При этом существовала жесткая уравнительная тарифная сетка: и мэтр, работавший не покладая рук по сложному объемному делу, и вчерашний стажер, курировавший в этом деле единственный эпизод, получали по 15 рублей в сутки.

Конечно, все знали, что уравнительная директива нарушалась и адвокаты в больших делах получали деньги помимо кассы. На гребне антикоррупционной кампании были изъяты карточки около пятидесяти ведущих адвокатов Москвы, получавших деньги не по инструкции Минюста, сфабриковано несколько дел. Руководители московской областной адвокатуры пригласили меня поучаствовать в процессе, и дебют оказался удачным. Процесс сделали закрытым, причем незаконно: штамп «секретно» стоял на несекретном документе. Мне надо было его открыть, чтобы вынудить суд не фальсифицировать протокол заседания. Пришлось прибегнуть к разного рода ухищрениям: представлять себя «особой, приближенной к императору», всячески имитировать наличие диктофона. Процесс в конце концов открыли, и протокол судебного заседания лег на стол завотделом ЦК КПСС Анатолию Ивановичу Лукьянову, он атаку на адвокатуру остановил. Так что своей нынешней карьерой я во многом обязан тому, что в самом начале защитил адвокатское сообщество.

— И тут же приняли участие в знаменитом «хлопковом деле»?

— «Хлопковое дело» состояло из многих процессов, я участвовал в нескольких. В частности, защищал Худайбердыева — единственного председателя Совета министров союзной республики, посаженного на скамью подсудимых. Напомню, после смерти первого секретаря ЦК Компартии Узбекистана Рашидова развернулась мощная разоблачительная кампания, арестовали всю узбекскую верхушку. Худайбердыева, кстати, затем освободили.

В деле Минхлопкопрома я защищал директора хлопкозавода, который свою вину признавал. На скамье подсудимых тогда сидели все члены коллегии Минхлопкопрома — разные люди по характерам, биографии, жизненному пути. Я тогда в своей речи заявил: главное преступление было совершено не в Узбекистане, а в Москве, на XXV съезде КПСС, когда руководитель республики брал на себя нереальные обязательства. Когда преступность становится массовой, вовлекая самых разных людей, то виновата система, атмосфера хозяйственного абсурда, заставлявшая приписывать. Моему подзащитному дали минимальный срок: 7 лет.

Помню, на этом процессе ко мне подошел один из обвиняемых, пожилой человек, полный кавалер ордена Cлавы. Говорит: «Я послушал вашу речь. Какое последнее слово вы мне посоветуете?» Я — ему: «Скажите всего одну фразу: «Я прошел всю войну рядовым и не боялся, а сейчас боюсь: я боюсь умереть в тюрьме». Ему дали восемь лет условно — неслыханный для того времени приговор.

Судебной коллегии было предписано вынести смертный приговор узбекскому министру хлопкоочистительной промышленности Усманову. Его сделали крайним по припискам, уведя от ответственности ЦК КПСС. Министра расстреляли. Это был последний смертный приговор по экономическим преступлениям, приведенный в исполнение.

— Вы сказали, что нередко приходилось защищать и откровенных мерзавцев. Может ли адвокат отказаться от защиты?

— Адвокат, который говорит, что я не стану защищать этого человека, потому что мне отвратительно его преступление, пусть меняет профессию. Кодекс профессиональной этики гласит: мы не можем признавать вину подзащитного, пока тот сам ее не признал, и всегда отстаиваем его позицию. Да, защищать субъектов, которых общественное мнение считает заведомыми злодеями, чрезвычайно тяжко, люди нередко отождествляют защитника с обвиняемым.

Например, молодому адвокату Плиеву, защищавшему участника захвата школы в Беслане, пришлось уехать из Осетии, мы его приняли в московскую адвокатуру. Израильскому адвокату, который защищал Ивана Демьянюка, вообще кислотой в лицо плеснули. Но такова уж наша доля.

В уголовном деле право на защиту имеет каждый человек, в гражданских делах обязательных защит нет. В этой сфере я веду единственную категорию дел: о защите чести, достоинства и деловой репутации. Соответственно в таких процессах представляю людей, у которых в моих глазах действительно есть положительная репутация.

— При этом вы защищали и Бориса Ельцина, и гэкачепистов...

— В процессе ГКЧП я защищал начальника службы охраны КГБ генерала Юрия Плеханова. По всеобщему признанию, защищал добросовестно и профессионально. И это, как вы знаете, был уголовный процесс. Президента же я представлял в трех гражданских делах, самое громкое — «Коржаков против Ельцина». Коржаков — начальник Службы безопасности президента — был уволен, подал иск к Ельцину. Я правильно определил подсудность дела: его должен был рассматривать Верховный суд, потому что указ — ненормативный акт главы государства. Процесс выиграл.

— Президент к вам лично обратился?

— Мне позвонил Анатолий Чубайс с просьбой принять такое поручение. Что я при этом почувствовал? Не скрою, было, конечно, лестно. Но я просил Анатолия Борисовича напомнить Борису Николаевичу, что защищал Плеханова, и спросить, захочет ли он иметь своим представителем адвоката одного из гэкачепистов. Борис Николаевич доверенность на мое имя подписал.

Встретился я с ним лишь через два года, когда он мне присвоил звание заслуженного юриста России. Сильно подозреваю, что если бы я не участвовал в этом процессе, то не стал бы заслуженным.

— Вашими доверителями были и Чубайс, и Егор Гайдар...

— Пожалуй, самым забавным был процесс, затеянный Жириновским против Гайдара. Признали, что Егор Тимурович обидел Жириновского, назвав его фашистом. Суд постановил: Жириновский, хотя он одобрял национал-социализм, не фашист. Представляете уровень культуры нашего суда? Ведь национал-социализм — это крайняя форма фашизма!

...Но все симпатии-антипатии остаются за кадром и не должны влиять на качество профессиональной деятельности. Некоторые защиты иногда перерастают в дружбу. Так, например, произошло у меня с недавно покинувшим нас выдающимся пианистом Николаем Петровым. Он был удивительно привлекательным человеком. Время от времени я бывал на его концертах, и как-то он обратился ко мне с просьбой защитить его интересы. Петров тогда инициировал подписание открытого письма с протестом против продажи архива звукозаписей одному американскому бизнесмену, в котором не слишком лестно отозвался о покупателе. Это был очень драматический процесс — горшки вовсю бились. Мы с моим добрым товарищем Генрихом Падвой в этом процессе были по разные стороны баррикад, дошли до Верховного суда. Процесс завершился заключением мирового соглашения.

— И о сокровенном. Свои знаменитые желтые ботинки выбросили?

— Борьба жены со мной окончилась ее победой. У меня осталась только одна пара, которую я — да и то редко — лишь на отдыхе ношу. Но до сих пор не могу пройти равнодушно мимо желтых ботинок и галстуков. Наверное, солнца в жизни не хватает.

— Сын по вашей стезе не пошел. Стал православным священником.

— Мы неисправимые материалисты, подавай нам причинное объяснение, да попроще. Конечно, я могу начать отслеживать какую-то линию воспитания, вспоминать некоторые события, но считаю, что это непродуктивно. По-моему, у Глеба Успенского есть такой рассказ «Выпрямила». Так вот, Андрея духовно выпрямило: он полюбил Христа. Нас учили, что свобода — это осознанная необходимость. Но в моральной сфере свобода — это преодоленная необходимость, когда человек прерывает одну линию причинности и начинает другую. Я горжусь тем, что Андрей вырос свободным человеком. Он существует в другом измерении: чистота помыслов, свет, доброта, милосердие. Дай Бог, чтобы он не разочаровался в вере и в той Церкви, которой сейчас служит.

...Я вступил в такую полосу, что мне надо быть повышенно критичным к самому себе, потому как «новые садятся гости за уготованный им пир» (Тютчев). В профессию приходят отлично подготовленные молодые юристы. Я боюсь, что в лицо-то мне будут курить фимиам, а за спиной начнут перешептываться: мол, Резник-то уже не тот...

Два последних сложных, объемных дела — Адамова и Сторчака, как и дела «Кадыров против Орлова», «Внук Сталина против «Новой газеты», Банка Москвы, я взял уже после того, как вроде принял для себя решение с адвокатской практикой потихоньку завязывать. Но слаб человек — охота пуще неволи. Пока еще, посмотрев материалы дела, могу увидеть то, чего не видят мои молодые коллеги. Долго ли так будет, не знаю. Когда моего любимейшего актера Валентина Гафта всячески восхваляли, поздравляя с семидесятипятилетием, он сказал «Господи, голову бы не потерять». Вот и мне впору молиться, чтобы голову не потерять. Всему приходит начало и, к великому сожалению, конец.

Досье

Генри Маркович Резник

  • Родился 11 мая 1938 года в Ленинграде в семье музыкантов. Поступил на учебу в Среднеазиатский госуниверситет, окончил образование в 1962 году на юрфаке Казахского госуниверситета. Кандидат юридических наук, доцент.
  • После окончания университета работал следователем следственного управления МВД Казахской ССР.
  • С 1966 по 1982 год — аспирант, научный сотрудник Всесоюзного института по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности при Прокуратуре СССР.
  • В 1982—1985 годах заведовал лабораторией Всесоюзного института усовершенствования работников юстиции.
  • С 1985 года занимается адвокатурой. Член Московской городской коллегии адвокатов, с 1997 по 2002 год — председатель ее президиума. С 2002 года — президент Адвокатской палаты Москвы.
  • Защищал в уголовных процессах премьер-министра Узбекистана Нармахонмади Худайбердыева, журналистов Вадима Поэгли, Андрея Бабицкого, политика и публициста Валерию Новодворскую и др. Представлял в гражданских процессах Бориса Ельцина, Анатолия Чубайса и Егора Гайдара, Владимира Гусинского, Бориса Березовского, музыкантов Николая Петрова, Юрия Темирканова и др.
  • С 1989 года — член Московской Хельсинкской группы.
  • С 1996 года — один из учредителей и член президиума Российского еврейского конгресса.
  • С 2006 года — член Общественной палаты РФ.
  • Вице-президент Международного союза (содружества) адвокатов и Федерального союза адвокатов России.
  • Жена — Лариса Львова, юрист. Сын — Андрей Львов, протоиерей, настоятель прихода преподобного Серафима Саровского в Иванове.

В следующем номере

Ликвидатор

Александр Боровой — о том, каково двадцать лет находиться в чернобыльской командировке, как игрушечный танк спасал мир от радиации, почему засекреченных ученых вывезли в Вену, зачем КГБ выкрал секретный доклад МАГАТЭ и как Горбачев из-за пол-литра не дал герою звание Героя. Читать >>

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера