Архив   Авторы  
У Эдуарда Фальц-Фейна были в роду известные на всю Россию предприниматели

ЧелоВЕК
Общество и наукаСпецпроект

Барон Эдуард фон Фальц-Фейн — о Николае II, который на дух не переносил икры, о домашних чаепитиях в компании с Шаляпиным и репортажах с гитлеровской Олимпиады, о почтовых марках для Сергея Михалкова и Агнии Барто, о том, как барону получить кредит у правящего князя и кто лоббировал Москву в качестве олимпийской столицы








 

Эдуард Фальц-Фейн, барон, 100 лет от роду, один из немногих ныне здравствующих представителей первой волны русской эмиграции. Он видел императора Николая II, помнит ужасы революции, познал прелести жизни на чужбине. Аристократ, влиятельная особа, авантюрист, сердцеед — это все о нем...

— Эдуард Александрович, император Николай II соизволил лично нанести визит в имение к вашим родителям. Как это случилось?

— Должен сказать, что Фальц-Фейны всегда славились умением вести хозяйство. Мои предки по линии отца были выходцами из Саксонии, они приехали в Россию по приглашению Екатерины Второй осваивать южные территории. Предки из Германии соединились в России со знаменитым дворянским родом Епанчиных, связанных с Романовыми, в браке моего отца Александра Фальц-Фейна и мамы Веры Епанчиной. Я появился на свет в 1912 году. Мне было всего два года, когда царь приехал в наше имение Аскания-Нова. Этот райский сад с великолепным зоопарком создал мой дядя Фридрих Фальц-Фейн, как мы его звали, дядя Федя. Слава об имении простиралась столь широко, что дошла до царя, который тоже обожал животных. К тому же Николай II лично знал Фридриха и по дороге в свой Ливадийский дворец решил заглянуть в Асканию-Нова. Он провел в гостях две ночи, что казалось делом совершенно невозможным: монарх не мог ночевать у частного лица! И тем не менее. Перед отъездом ему устроили пышный завтрак в саду, угощали икрой, хотя, как оказалось, он ее терпеть не мог… Дядю Федю затем пригласили погостить в Ливадийский дворец. А еще через полгода царь утвердил фамильный герб Фальц-Фейнов.

— Как ваша семья встретила революцию?

— В силу своего возраста — мне было 5 лет — я не понимал, что такое революция. Для нас с моей старшей сестрой Таисией все это представлялось забавным приключением. Так получилось, что начало революции мы застали в Санкт-Петербурге. Дедушка Николай Алексеевич Епанчин, который долгие годы был директором Пажеского корпуса, воспитывавшего лучших офицеров в царской России, пригласил нас в начале 1917-го погостить. Мы остановились в отеле «Медведь», там теперь какой-то кабак. И вдруг к нам в номер ворвались революционеры. Отец отступил за дверь. В комнате было темно, эти люди потребовали включить свет. Но мама сказала: «Не надо, дети лежат в постели, они болеют корью, и вы тоже можете заразиться». Их это напугало, и они ушли, так и не заметив отца. Всю ночь мы не спали, родители решали, что делать. И они, и бабушка с дедушкой были настоящими патриотами своей страны. Но было ясно: события принимают наихудший оборот — на улице стрельба, людей убивают... Оставалось одно: покинуть Россию. Мы уехали, практически ничего с собой не взяв. Дедушка все надеялся, что вот-вот мы вернемся домой, даже не разбирал вещей, чтобы не пришлось снова паковать. Возвращения на родину он так и не дождался — умер в Ницце, где и похоронен. А вот бабушка по отцу, Софья Богдановна Фальц-Фейн, которой к моменту начала революции было уже 84 года, не захотела уезжать из России. Под ее руководством на юге страны строились заводы, школы, незамерзающий порт Хорлы на Черном море. Она сказала: «Мне уже много лет, я здесь сделала много хорошего, никто меня не тронет...» Но ее схватили и расстреляли. Узнав об этом, мой отец получил удар, от которого уже не оправился.

После эмиграции мы сначала оказались в Германии, откуда переехали на юг Франции. Там обосновались тысячи наших соотечественников — это была вторая Россия. Русские, как известно, не могут жить без разговоров о политике. Помню, в эмиграции было невероятное количество обществ, которые между собой сражались — на демократическом уровне, спорили. Собирались каждое воскресенье после церкви в саду и устраивали идеологические поединки. Нас, детей, учили, как вести себя. Мы воспитывались с идеей, что надо что-то делать для России. Я и теперь занят мыслями, что можно сделать. В то же время среди нынешних представителей страны я не вижу людей с подобными стремлениями. Их довольно много, этих новых русских, даже в Лихтенштейне. Они зарабатывают здесь деньги, но не приносят пользы России. Я не вижу, чтобы они что-то делали для своей страны!

— Как выживали русские эмигранты?

— Многие бывшие обладатели имений понятия не имели, как заработать на жизнь, мало кто держал за границей счета или недвижимость. Устраивались каждый по-своему. В Париже почти все таксисты были русскими эмигрантами, потому что на родине имели автомобили. Мой папа, к примеру, один из первых в России приобрел машину. Женщины работали официантками, но очень многие прозябали в нищете, переживая трудные времена. Хотя запомнились не только тяготы. Например, в нашем доме в Ницце организовался, можно сказать, кружок русской эмиграции. Все знали, что моя мама к четырем часам дня ждет гостей на чай. Бывало, она вздыхала: «Ну вот, никого нет, придется пить чай в одиночестве». Но в последнюю минуту обязательно кто-то приходил. Я возвращался из школы, и мама меня звала: «Иди сюда, познакомься…» Я точно помню, что у нас бывал знаменитый танцовщик Серж Лифарь, приходил Шаляпин — пел и играл на рояле. Но мне было 10 лет — какого черта мне было слушать его пение, когда хотелось на улицу, где ждали друзья, чтобы кататься на велосипеде.

— Чем вы занимались, когда подросли?

— Я получил образование на французском языке, сегодня даже думаю по-французски, хотя в семье у нас говорили по-русски. Окончил сельскохозяйственный институт, изучал садоводство. В эмигрантской среде все думали, что мы вернемся в Россию и придется заниматься восстановлением имений. Но судьба распорядилась иначе. Я всегда увлекался спортом, в частности велосипедными гонками, и в 1932 году даже выиграл чемпионат Парижа. На меня обратил внимание редактор газеты L'Auto: мол, с каких это пор аристократы начали участвовать в гонках? Надо сказать, что в Европе обожают этот вид спорта, но среди участников на турнирах «Тур де Франс» или «Тур де Итали» никогда не было персон с титулами. Аристократы обычно играют в гольф, теннис, катаются на яхтах, но не гоняют на велосипедах. И вот редактор решил со мной познакомиться, принял в своем кабинете и предложил: «В 1936 году в Берлине пройдут XI Олимпийские игры, мне нужен там корреспондент». Я, двадцатилетний, был горд, что мной заинтересовалось издание с полумиллионным тиражом и, конечно, согласился. Мне выдали аусвайс, автомобиль, и я отправился в Германию. Это был самый разгар фашистского правления. Удивительное дело: хотя я колесил по стране и делал репортажи, но не замечал того, что Германия готовится к войне. Думаю, что и другие люди этого не чувствовали, ведь по улицам не было развешено военных лозунгов. Когда Гитлер пришел к власти, он стал строить дороги, дал работу людям, так что многие были в восторге. Правда, мой дедушка встречался с Гитлером и отзывался о нем как о человеке весьма посредственного ума. Но тот выбрал повелительный тон в общении с народом, и это сработало. Я тоже видел Гитлера на Олимпиаде, и даже сфотографировал его, несмотря на охрану. Это были соревнования по бегу, фаворитами считались немец Борхмайер и темнокожий американец Джесси Оуэнс. Все были уверены, что немец победит, но первым пришел американец. Гитлер немедленно покинул стадион с крайне недовольным видом...

Каждый день я диктовал стенографистке по телефону свои заметки. Получалось хорошо, поскольку стиль письма у меня был бойкий, в спорте я разбирался и по-французски изъяснялся не хуже коренных французов. Даже начальство в газете не подозревало, что я русский. К тому же я любил свою работу. Надо сказать, что журналистика принесла мне первые большие деньги — я посылал маме и смог купить первый автомобиль.

Я обзавелся множеством знакомых в спортивном мире — известнейшие спортсмены давали мне интервью, со многими стал общаться лично. Начальство в газете меня хвалило. Но началась Вторая мировая, и мои спортивные репортажи стали никому не нужны.

В военные годы я жил в Лугано у своего самого близкого друга Рудольфа Караччиолы, легендарного автогонщика. Он был лучшим в Европе в 30-е годы! Я стал в его доме садовником, сажал картошку, а еще развел кур, что позволило нам не голодать в военные годы. Через какое-то время поехал в Ниццу ухаживать за матерью, поскольку она уже была старенькая. Позже похоронил ее на русском кладбище в нашем семейном склепе, куда со временем попаду и я. Уже все готово: есть и надпись, и фотография, нет только даты смерти. Есть еще один тонкий момент. Удивительное дело, но я стал первым Фальц-Фейном, который принял православие — все остальные были лютеране. В Ницце красивый православный собор, каждые субботу и воскресенье все эмигранты отправлялись на службу, меня брал с собой дедушка. Но на русское кладбище в Ницце не пускают православного священника. Так что пока не знаю, как все будет. Ясно, что отпевание пройдет в православном храме. Но сколько будет священников — двое? Как вам это нравится? Для меня это просто ужас.

— Война прошла мимо вас?

— С последствиями войны я столкнулся странным образом. В 1945 году я переехал в Лихтенштейн, и как-то ночью мне позвонили из правительства: срочно нужен фотограф и переводчик. Оказалось, дело государственной важности: границу Лихтенштейна перешли пять сотен русских в немецкой форме, вооруженные до зубов. У них был крайне несчастный вид, они спасались ото всех — от СС, от советских смершевцев. Мне было очень больно видеть русских в форме германского вермахта. Главным у них был некий генерал-майор Артур Хольмстон, но выяснилось, что его настоящее имя — Борис Смысловский, бывший царский офицер. В 1943 году он сформировал дивизию из военнопленных, которые были против сталинского режима. Смысловский имел далеко идущие планы: он рассчитывал, что Гитлер и Сталин уничтожат друг друга, и стал выходить на антигитлеровские организации в Польше и на Украине. Он полагал, что в результате станет освободителем русского народа. Но не вышло... И он со своими солдатами решил просить убежища в тихом Лихтенштейне. Князь Франц Иосиф II и местное население отнеслись к беженцам по-христиански. Разбили лагерь, поселили их там, дело было на Пасху, и кто-то даже принес крашеные яйца. А когда через несколько месяцев в Лихтенштейне появились представители советской власти, чтобы вернуть их на родину, прошел слух: русских отправят в Россию и расправятся с ними. И тогда местные крестьяне, которые жили в горах и были далеки от политики, взяли косы и вышли все вместе выразить протест против расправы над людьми, которые сложили оружие и сдались. Я был переводчиком на переговорах между представителями советской репатриационной комиссии и правителями Лихтенштейна. Часть солдат согласилась вернуться добровольно — думаю, их расстреляли. Те, кто остался, должны были найти себе пристанище в других странах — со временем это им удалось, они разъехались...

— А вы сами как оказались в Лихтенштейне?

— Мой дедушка знал князя Лихтенштейна Франца I по Петербургу, где тот с 1894 по 1899 год состоял полномочным послом. Они оба любили живопись, дедушка водил его в Эрмитаж. Когда Франц уезжал из Петербурга, он пригласил дедушку с семьей в Лихтенштейн. И со временем тот решил напомнить об этом приглашении. В Лихтенштейн я приехал в конце войны, посмотрел, как люди живут, и быстро понял, чем буду заниматься: открыл первый магазин сувениров и назвал его Quick (в переводе с английского — «быстрый»). Я верил в успех. После четырех лет войны, когда никто не имел возможности разъезжать и путешествовать, туризм должен был начать развиваться. Я это почувствовал! Правда, денег у меня не было, но сам князь из собственного банка выдал мне кредит.

И я не прогадал — в магазин ежедневно приходило по 1000 покупателей, их обслуживали 10 продавцов. Через год мне удалось вернуть взятую в кредит сумму. Князь очень удивился: как, уже? Я и сам работал: изготавливал открытки, стоял за прилавком с 8 утра до 7 вечера в самые прибыльные дни — субботу и воскресенье. Лично обслуживал покупателей, представлялся, коротко рассказывал историю Лихтенштейна, людям было приятно. Вскоре я стал своего рода достопримечательностью — туристы, в особенности американцы, хотели купить что-нибудь у меня лично, чтобы потом рассказывать, что вот эту открытку им продал сам барон. Местные жители меня называли мистер Quick и были очень удивлены, когда в Лихтенштейне в продаже появилась книга моего биографа Надежды Данилевич «Барон Фальц-Фейн. Жизнь русского аристократа». После этого стали спрашивать: как, вы русский аристократ и барон?

— То, что вы занялись бизнесом, — наверное, не комильфо для аристократа?

— Аристократ может иметь бизнес, но, конечно, не должен стоять за прилавком. Он может руководить, но не быть исполнителем. Я же все делал сам и считал это правильным: когда покупатели видят, что хозяин самолично ими занимается, это совсем другое дело. Когда я затевал дело, мама еще была жива и опасалась, что у меня ничего не получится, а потому не разрешила мне дать свое имя бизнесу. Но у меня все получилось. К тому же в своем магазине я встречал очень интересных людей: ко мне приходила и княгиня Монако Грейс Келли, и другие звезды Голливуда.

Однажды зашел первый советский человек — Сергей Михалков и с ужасным акцентом произнес: Haben Sie Briefmarken? («Есть ли у вас почтовые марки?») Я ответил по-русски: «Да, пожалуйста, вот марки». Он на меня в ужасе смотрит: неужели и здесь КГБ? Объясняю: «Я русский, эмигрант, живу здесь уже 60 лет». Сергей Михалков представился. С ним была очень милая женщина — оказалось, Агния Барто. Мы разговорились, я пригласил их на ужин — вообще я чудно готовил раньше. Мы общались допоздна, и я оставил их у себя ночевать. Впоследствии мы часто встречались, Сергей приезжал ко мне в гости, с его сыном Никитой я тоже знаком…

— Вы всю жизнь прожили за границей, периодически встречали русских из России. Как они менялись?

— Долгое время у меня почти не было возможности с ними общаться. Мне кажется, я был одним из первых, кто дождался момента, когда советская власть перестала считать меня, эмигранта, врагом народа. Раньше нас не замечали, как будто нас нет. А ведь выехало очень много людей — миллионы очутились за границей! Семьдесят лет диктатуры не давали возможности людям развиваться так, как мы развивались. Запрещалось общаться с иностранцами: ни в России, ни когда кто-то из советских граждан приезжал за границу в командировку. Приезжающие всегда ходили по двое, и им нельзя было разговаривать с эмигрантами. Я один раз гулял по Елисейским Полям и вдруг услышал русскую речь, обрадовался, подошел: «Ты русский?» — «Нет, я советский! А ты кто, эмигрант? Иди отсюда…» Вот так с нами обращались люди из Советского Союза. И я был первым, кто подал руку советским властям: хватит сражаться, мы же русские!

В один прекрасный день я поехал в Берн, в посольство России. Пришел, хотел познакомиться. Нажал на кнопку звонка, мне открыл охранник. Я дал свою визитку, объяснил, кто такой. Мне сказали: «Убирайся отсюда!» После этого, много позже, я встретил милейшего человека — корреспондента ИТАР-ТАСС. Мы начали общаться. Он увидел, что я нормальный парень, мы подружились, в итоге я познакомился с послом СССР в Швейцарии Зоей Григорьевной Новожиловой. Помню, прихожу в посольство в Берн и вижу там пустые стены, только на одной висел портрет советского вождя. Я говорю: «Нужно, чтобы у вас здесь были представлены вещи, которые передают дух России...» И подарил картину «Тройка» Сверчкова. Потом, уже в 90-е годы, послом России в Швейцарии стал Андрей Иванович Степанов — он оказался очень образованным и приятным человеком: улыбался, говорил по-немецки, умел носить смокинг.

Я все время мечтал попасть в Россию, но такая возможность представилась, только когда Москва стала столицей Олимпийских игр 1980 года. К этому моменту я уже давно возглавлял Олимпийский комитет Лихтенштейна. Все-таки моя любовь к спорту не давала мне покоя. Лихтенштейн — страна маленькая, но мне хотелось, чтобы ее спортсмены участвовали в Олимпиаде. Сначала я уговорил двух лыжников поучаствовать в зимних Играх 1936 года. Они оказались в шестом и седьмом десятке, но это была первая олимпийская команда княжества! Жители гордились, я был счастлив. Создали Олимпийский комитет, который я и возглавил. На Играх в Лейк-Плэсиде представители княжества выиграли две золотые и две серебряные медали.

Горжусь, что благодаря моему содействию Международный олимпийский комитет выбрал Москву для игр 1980 года. Конкурентом был Лос-Анджелес. И я, естественно, попросил всех, кого знал в МОК, проголосовать за Москву. Дело было в Вене. Накануне я сказал своему другу, председателю Спорткомитета СССР Сергею Павлову: «Что ты нервничаешь? Завтра Москва выиграет...» И даже сказал ему, сколько голосов будет. Ошибся всего на два голоса.

Как главу Олимпийского комитета Лихтенштейна меня должны были впустить в СССР, невзирая на религиозную принадлежность или политические взгляды. Павлов спросил, как он может меня отблагодарить. Я ответил: «Очень просто. Хочу побывать в Аскании-Нова и посмотреть на место, где я родился». Павлов ответил: «Для меня это тоже непросто, поскольку я занимаюсь спортом, а к политике не имею отношения. Но постараюсь...» И вот он звонит: «Я придумал: никого не буду спрашивать, а дам тебе моего секретаря Горностаева, и он тебя туда свозит на два дня — под мою ответственность». Мы полетели через Киев в Херсон, а потом на автобусе в Асканию-Нова. Весь путь проделали беспрепятственно. Но секретарь похвастался местному начальству: «Знаете, кого я везу?» Те страшно испугались — они-то прекрасно помнили, что Фальц-Фейны были владельцами Аскании-Нова. В результате нас приняли ровно на час — угостили какой-то курицей, которую я не мог есть, и при этом даже не показали мне мои родные места. Не было ни традиционных у русских поцелуев, ни хлеба-соли, ни цветов. Приняли «мордой об стол». Вам понятно это выражение? Оно у меня от дедушки. Я тогда так расстроился, что даже расплакался.

По большому счету у меня никогда не было особой возможности общаться с русскими людьми — во-первых, за общение с иностранцами у них могли быть неприятности, а во-вторых, меня всюду сопровождали. На московской Олимпиаде за мной следили — я не мог бесконтрольно выходить из отеля, только вместе с сопровождающим, представителем КГБ, который каждый вечер отчитывался о том, что я делаю и что говорю. Как-то я сказал своей сопровождающей, что устал и пойду пораньше спать, а на самом деле отправился в город. На следующий день она приходит вся в слезах: «Эдуард Александрович, меня выгонят со службы, если вы еще раз выйдете из отеля без меня...» Оказывается, следили и в точности доложили, куда я ходил. А я побывал на Пушкинской площади, где собирались диссиденты. Мне было интересно, о чем они говорят. По-русски я разговариваю чисто, никто не заподозрил, что я иностранец. Конечно, акцент у меня есть, но Россия большая, в ней много народов живет. Ничего плохого я не сделал, но это было незаконно. Так же, как и отъезжать из Москвы далее 30 километров — это грозило крупными неприятностями. Советский Союз был так устроен. Зато благодаря московской Олимпиаде я смог побывать в Петербурге — хотел разыскать надгробия трех адмиралов из рода Епанчиных. Мама мне рассказывала, что все они покоятся в Александро-Невской лавре, и просила при случае навестить их, помолиться, положить цветы. Я приехал, искал-искал, но не мог найти. Кладбище находилось в ужасном состоянии. Знаете, когда я оказывался в другой стране или городе, где похоронен мой друг либо родственник, я обязательно заходил на кладбище и, если видел непорядок на могиле, старался исправить. И в тот раз, не найдя могил Епанчиных, поехал в адмиралтейство, показал свою визитку и сказал, что хочу видеть начальника. Я был одет в олимпийскую форму — как-никак гость страны. Адмирал меня принял. Я объяснил, что мои предки — Епанчины, их портреты висят в адмиралтействе, и начал стыдить высокого начальника: «Я не смог найти их могил — значит, они в ужасном состоянии!» Он молчит в ответ. Я ожидал, что он вышвырнет меня вон. Но он сказал: «Смелый эмигрант — ругаешь начальника в форме!» И опять пауза. «Правильно ругаешь, — вдруг продолжил он. — Я знаю, где лежат твои предки. Поезжай домой и не волнуйся: я найду и сообщу тебе». Я вернулся домой и долгое время не получал никаких известий. Написал Сергею Михалкову и попросил узнать, исполнил ли адмирал свое обещание, ведь прошел год. Через две недели получил известие: все готово, приезжайте, будет открытие надгробия. Действительно, устроили все хорошо, даже газеты написали, мол, усилиями эмигранта приведены в порядок могилы знаменитых предков. Честно говоря, я и сам удивляюсь, как мне это удалось, ведь в то время конфликт с советским адмиралом был делом нешуточным. Но почему-то мне часто удавались на первый взгляд невозможные вещи.

— Например, вы возвращаете в Россию ценные вещи и предметы культуры, которые считались навсегда утраченными.

— Я заработал деньги на свой дом, а затем начал вкладывать средства в покупку предметов культуры. Мне стали попадать в руки ценности, которые были вывезены из дореволюционной России. Потом я уже целенаправленно искал такие вещи. Многие не понимали: как человек, семья которого потеряла все, что имела в этой стране, за свои деньги выкупает и возвращает туда ценности? Я отвечал: «Все просто. Мы не виноваты, что случилась революция, и вы не виноваты в этом. Так давайте сотрудничать. Если я могу купить картину, которая висела в Третьяковской галерее и была вывезена, а потом вернуть, то я рад это сделать». Постепенно я стал большим другом многих музеев, руководство которых мне писало: если найдете то-то и то-то, пожалуйста, передайте нам. Самые интересные вещи, которые я вернул, находятся на Украине. Например, ковер из Ливадийского дворца — некий персидский шах подарил его Николаю II на празднование 300-летия Дома Романовых. Этот ковер висел при входе во дворец. Во время революции его украли и вывезли, он путешествовал по всему миру. В один прекрасный день он попал в Германию и был выставлен на продажу в Бонне, где жил корреспондент «Литературной газеты» Юлиан Семенов. Не будучи со мной знаком, он позвонил и сказал: «Насколько мне известно, вы приобретаете царские вещи. Тут продается уникальный ковер, и я знаю, что какой-то китаец хочет его купить. Нельзя допустить, чтобы ему досталась такая вещь. Приезжайте!» Я не мог быть и участвовал в торгах по телефону. Начальная цена составляла 30 тысяч долларов — большие деньги по тем временам. Ну и начали мы сражаться с тем китайцем. Семенов был посредником на телефоне. Дошли до 40 тысяч, за эту цену мне ковер и достался. Потом по дипломатическим каналам я послал его в Ливадию, сказав, что это подарок от Фальц-Фейна. Меня спросили: «А почему вы нам его дарите?» Пришлось рассказать историю о посещении Аскании-Нова императором. В память о тех событиях я и решил вернуть ковер на место. Надо сказать, что он стал единственной ценностью из Ливадийского дворца, которую удалось найти, — все остальное исчезло. Дворец был пуст! И никто не хочет ничего отдавать — ни предметы мебели, ни посуду. Так что музейщики в восторге, что могут выставить и показывать туристам хотя бы один-единственный предмет.

— Многие богатые люди собирают предметы старины, но держат их у себя, разве что отдавая иногда на выставки. Почему вы возвращаете?

— Потому что мне не 20 лет. Я каждый день могу уйти с этого света. Моя дочь Людмила не говорит по-русски, внучка Казмира тоже далека от русской культуры, обе живут в Монако. Куда это все попадет? Лучше отдать туда, где вещи сохранятся. Я хочу, чтобы и после моей смерти приобретались редкие вещи царских времен, которые во время революции или Гражданской войны были вывезены за границу.

Помню, как-то на меня вышли сотрудники Алупкинского музея-заповедника и говорят: в Америке находится портрет Потемкина, друга Екатерины, — вы не могли бы его найти? И я нашел! Мне в этом невольно помог друг, антиквар, живший в Америке. Как-то он звонит: «Слушай, есть один портрет, на котором изображен какой-то большой русский генерал со множеством орденов». Я приехал посмотреть и сразу понял, что это Потемкин. Но не стал говорить вслух, потому что тот мне сразу бы назначил цену в несколько раз выше. А так я купил его просто как «большого русского генерала» — тысяч за десять долларов, тогда это тоже были большие деньги. Теперь он висит рядом с Екатериной в Воронцовском дворце в Алупке, думаю, императрица довольна, что встретилась со своим другом...

— С Екатериной II, точнее, с ее бюстом, у вас тоже была история...

— Этот бюст изготовил знаменитый французский мастер Гудон. Из Франции работу такого мастера вывозить было нельзя — только по разрешению Лувра, а это целое дело, связанное с бюрократией. Я купил бюст у одной старушки и все же решился перевезти на машине в Лихтенштейн. Приближаясь к границе, естественно, нервничал: если таможенники раскроют меня, то заберут бюст, автомобиль, а мне будет большой швах. Бюст, надо сказать, немалого веса. Я положил его на соседнее сиденье. Подъезжаю к границе в крайне нервном состоянии, сердце прыгает вверх-вниз. Автомобилей много, туристов тоже, понятно, что пограничники всех не могут внимательно досмотреть, но кто знает — заметят или нет. Французский пограничник мне машет — мол, проезжай! Я с облегчением выдохнул. Но еще предстояла швейцарская таможня. «Что вы везете?» — спрашивает таможенник. «Я везу бюст своей бабушки, он стоял у нас на рояле в доме в Ницце, — отвечаю я. — Перевожу на новую квартиру в Лихтенштейне». И тот тоже пропустил…

О том, что у меня есть бюст Екатерины, урожденной Софии Анхальт-Цербстской, узнал мэр города Цербст в Германии. Он мне написал: мы хотим сделать музей ее имени — правда, не во дворце, который был разрушен английскими бомбежками во время войны, а в единственной сохранившейся постройке — конюшне. Раньше конюшни устраивали не менее роскошно, чем иные дворцы. Решив организовать музей, они поинтересовались, как бы им заполучить бюст Екатерины. Я говорю: «Очень просто — приезжайте и забирайте. Дарю. Только везите сами, по дипломатическим каналам». Этот бюст стал первым экспонатом музея. Сегодня он стоит как минимум миллион долларов, если не больше. Потом я подарил им чудный коронационный портрет Екатерины, который нашел в Швейцарии...

Продолжение следует.

Досье

Эдуард Александрович Фальц-Фейн

  • Родился 14 сентября 1912 года в селе Гавриловка Херсонской губернии. Отец — Александр Фальц-Фейн — из знатного немецкого рода, его предки по приглашению Екатерины II приехали осваивать юг России и очень преуспели: владели усадьбами (самая известная — Аскания-Нова), предприятиями. Мать, Вера Николаевна Епанчина, также представительница известной фамилии — в роду Епанчиных было три адмирала.
  • В 1917 году семья эмигрировала. До 1923 года жили в Германии, затем во Франции, после — в Лихтенштейне.
  • В 1932 году Эдуард выиграл велогонку и стал чемпионом Парижа. На него обращает внимание главный редактор спортивной газеты L,Auto — с этого начинается журналистская карьера Эдуарда Фальц-Фейна. Получив гражданство княжества Лихтенштейн, Эдуард основал национальный Олимпийский комитет, который и возглавлял долгие годы.
  • Известен как коллекционер предметов искусства и меценат, вернувший в Россию многие ценности.
  • Был дважды женат. Первой женой стала Вирджиния, дочь английского лорда Ноэля Кертис-Беннета. В 1952 году у супругов родилась дочь Людмила.
  • Вторая жена — Кристина Шварц, манекенщица, умерла в 1977 году от передозировки наркотиков. Детей во втором браке не было.

В следующем номере

ЧелоВЕК

Барон Эдуард фон Фальц-Фейн — о возвращении в Россию архивов царской семьи и праха Шаляпина, о поисках Янтарной комнаты вместе с Юлианом Семеновым и Жоржем Сименоном, о Владимире Набокове, который поработал свахой, а также об искусстве здравствовать до ста лет. Читать >>

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера