Архив   Авторы  

Дела сердечные
Общество и наукаСпецпроект

Александр Мясников — о правильной и неправильной медицине, о дедушках — академике и турецкоподданном, о штыковых ранениях и браунинге, как у Гаврила Принципа, о золоте под ногами и лечении каннибалов, о коде доступа в американский туалет и синем китайце, а также о вреде койко-мест









 

Передачи с доктором Мясниковым — представителем старейшей медицинской династии России, главным врачом ГКБ № 71 и Американской клиники в Москве, стали брендами телеэфира с впечатляющими рейтингами. Что вполне объяснимо: быть преуспевающими и здоровыми хотят абсолютно все, независимо от имущественного ценза и социального статуса. О том, как вернуть доверие к отечественной медицине, а заодно и пациентов, предпочитающих лечиться на Западе, доктор медицины США Александр Мясников рассказал «Итогам».

— Говорят, доктор Мясников пытается внедрить в России американский принцип организации здравоохранения. Чем же это, Александр Леонидович, наша медицина хуже?

— Могу ответить коротко: нет американской медицины, нет российской или израильской, а есть правильная медицина — та, которая основана на научных данных, так называемая evidence-based medicine, то есть доказательная медицина. И так уж получилось, что правильная медицина сейчас находится сильно западнее Белоруссии.

— А наши традиции? Если верить Борису Пастернаку, доктор Живаго ставил диагноз по тембру голоса. И это не совсем выдуманный персонаж.

— Похожую историю рассказывают про Боткина. Женщина с дочкой опоздали на прием. Боткин ни в какую: «Принимать не буду, приходите завтра». Они уже уходят, когда открывается дверь и Боткин кричит вдогонку: «А у девочки опущение почки, ей надо носить бандаж». Дверь закрывается... И сегодня талантливые врачи не перевелись, но их очень мало и не они делают погоду.

— Кто же тогда?

— Основная масса врачей. Крепкие профессионалы, если хотите, ремесленники от медицины. Поэтому в цивилизованном мире не делают ставку на подготовку гениев в белых халатах, там натаскивают врачей на определенные медицинские стандарты. И все работают по единому алгоритму. Пусть все на троечку, но на твердую троечку. А у нас — один круглый отличник на тысячу двоечников. Но и попасть к такому — один шанс из тысячи...

— По-вашему, медицина — ремесло?

— Разговоры, будто медицина — это искусство, с точки зрения здоровья нации полный бред. Вдолбили себе в голову, что у нас лучшие в мире врачи, что мы сейчас теряем какие-то традиции... Про традиции я могу рассказать больше других, потому что мой прадед был земским врачом, дед — основатель советской кардиологии, отец — профессор, и от каждого я наслушался про отечественную медицину такого, о чем вслух обычно не говорилось. Впрочем, достаточно стать пациентом, чтобы оценить качество наших медуслуг. Кто бы стал обращаться в наши больницы и поликлиники, если бы был другой выбор? Только по приговору народного суда!

В Америке, между прочим, уже на первом году меня чуть было не выгнали из ординатуры с формулировкой: «За склонность ставить диагноз, основываясь на интуиции, а не на строгом анализе всех лабораторно-клинических данных». Лечить по интуиции у них страшное преступление, потому что это главный источник ошибок. Ну поставил ты три раза правильный диагноз на слух и на глаз, а сто пятьдесят тысяч раз не поставил. Вот откуда берутся у врачей персональные кладбища.

— Тогда надо изменить систему подготовки врачей и переписать все наши медицинские учебники, в том числе и принадлежащие перу вашего дедушки — академика АМН Мясникова Александра Леонидовича, не так ли?

— Ничего не надо переписывать. Надо взять за основу западные учебные материалы, этому и учить. А вот когда получишь свою твердую тройку, станешь профессионалом, настоящим врачом, пожалуйста, читай Мясникова — осваивай высокое медицинское искусство. Тогда можно. И если мы научим всех правильно работать хотя бы на примитивном уровне, то получим огромную экономию. Та же гипертония. Чем мы ее только не лечим! Но мало кто из практикующих врачей знает, что самое эффективное средство от гипертонии — гипотиазид, копеечное лекарство.

— Мясниковы — фамилия медицинская. Все ли родственники разделяют ваши взгляды?

— Один младший брат анестезиолог, другой хирург. Но реформаторский дух только у меня. Это, видимо, от дедушки.

— От основоположника советской кардиологии и личного врача Иосифа Сталина академика Мясникова?

— От другого дедушки, от турецкоподданного. Еще в двадцатые годы отца моей матери как иностранца выслали из советской России. Объявился он уже в конце шестидесятых, был виноделом, имел в Анкаре свою фабрику. Мы никогда не встречались, но, судя по всему, именно его гены не дают мне покоя — как Остапу Ибрагимовичу Бендеру.

— Так вы полуянычар?

— Получается, так. Вспыльчивый, но отходчивый... И кардиология — это тоже наследственное. Моя специальность мне очень нравится, в медицине она считается аристократической. Хотя, как и большинство выпускников советских медвузов, я сначала стал специалистом и только потом врачом.

— В смысле?

— Отучился в ординатуре, еще два года — в аспирантуре, досрочно защитил кандидатскую и уехал работать в Мозамбик. Вот там и понял, что я еще не врач.

— И как вас туда занесло?

— Мои запросы росли параллельно с запросами всех советских людей, а за границей платили чеками, вот и поехал в Мозамбик врачом геологической партии. И сразу же попал на войну. Если в Москве я занимался, так сказать, возвышенными вещами — ядерной кардиологией, радионуклидной диагностикой и тому подобным, то в Мозамбике пришлось взять в руки справочник практического врача. И практика эта выглядела примерно так. На пандус госпиталя въезжает машина, из которой выгружают тела, а ты, как та гиена, ходишь и сортируешь их на мертвых и живых. Мой первый пациент вообще был с оторванными ногами. Не знал, что делать... В другой раз привозят человека с семнадцатью штыковыми ранениями — бандиты остановили автобус и нашли у него книжку, как организовывать колхозы. В дело пошли штыки. По идее он уже давно должен был истечь кровью, а он, зараза, лежит, разговаривает... Таким ситуациям нас тоже не учили. Война научила. И лечил, и оперировал. А на всякий случай обзавелся таким же браунингом, как у Гаврила Принципа, застрелившего эрцгерцога Фердинанда. Уметь стрелять и держать в доме оружие там считалось нормой жизни.

— Приходилось применять?

— Расскажу, как ребята попали в плен. Наша геологическая партия работала на изумрудном руднике. Все сибиряки, все с оружием, все хорошие охотники. А там как было. До шести утра каждую ночь идет война. Но в тот раз и после шести стрельба не прекратилась. Ребята стоят на крыльце столовой и видят, что наши защитники из ФРЕЛИМО лихорадочно стаскивают с себя форму и голышом ныряют в кусты, а из других кустов вылезают боевики РЕНАМО. Несколько наших от греха подальше ушли в домик, так его буквально изрешетили. А по столовой сначала выстрелили из гранатомета, а оставшихся увели в плен. Мы с переводчиком не попали в эту заварушку только потому, что накануне уехали из поселка в город. И я до сих пор убежден: двадцать вооруженных человек вполне могли бы отбиться, однако начальник решил, что советских не тронут...

После геологической партии я работал в госпитале. В городе другая ситуация. Там все разбросаны по кварталам: где два живут человека, где три, поэтому надо было сильно думать, прежде чем открывать ответный огонь. Сидишь тихо, могут и не заметить. Начнешь отстреливаться, тут уж точно никуда не деться.

— Зато чеки, магазин колониальных товаров «Березка», двойной оклад...

— Это было. Но и война была, и наши люди реально гибли. Если не от пули, то от малярии, причем в большом количестве. Кроме того, сложная бытовая обстановка — света нет, воды нет, еды нормальной тоже нет, антисанитария.

— Англичане как бывалые колонизаторы в этих случаях используют универсальное дезинфицирующее средство — виски.

— Виски тоже не было, зато был самогон. Однажды мы нашли самогон даже там, где, возможно, не ступала нога белого человека. В общем, желтая жаркая Африка, цивилизации никакой, однако геологи решили и здесь раздобыть выпивку. Отловили аборигена, посадили его в газик и поехали. Я за рулем, трава два метра высотой, ничего не видно, только бампером наугад раздвигаешь заросли. Наконец выезжаем на поляну и буквально натыкаемся на хижину. У ограды лежат черные тела, думал, убитые, присмотрелся — мертвецки пьяные. Заходим внутрь и видим первобытный самогонный аппарат в натуральную величину. На углях стоит глиняный чан литров на двести, из него выходит бамбуковая трубка, а на конце соломинка, по которой в тыкву, напоминающую сосуд, сливался заветный продукт. Исходный материал — цветки ореха кешью, запах и вкус отвратительные, крепость — градусов двадцать пять. Я употребить этот напиток не отважился.

— Русский человек выпивку найдет повсюду, это понятно. А как же с изумрудами?

— До нас на изумрудном руднике работали немцы. Но когда местные бандиты, или повстанцы, называйте как хотите, пообещали им отрезать все, что возможно, они дисциплинированно собрались и отбыли. Но мы же советские люди, нам партия приказала разведать по просьбе наших мозамбикских друзей места на руднике, где можно поставить фабрики! А кроме того, здесь же нашли еще какие-то редкоземельные ископаемые, и в приватной беседе нам сказали, что если мы наберем таких минералов мешков шесть, то долг Мозамбика перед СССР будет полностью погашен. И вот прибыли. Первое, что вижу, — часовенку из бетонных плит с вкраплениями драгоценных камней, внутри — бетонный стол, а на столешнице изумрудами выложен огромный крест. Картина впечатляющая! Уже потом в отвалах я намыл немало изумрудов. Ювелир их огранил, получилась небольшая баночка. Но с переездами она где-то затерялась. На память сохранился только кварц с изумрудными друзами, но большой ценности, к сожалению, он не имеет. Еще как-то нашел золотой самородок, выдернул травинку — блестит между корешков. Но моему приятелю повезло куда больше. На охоте он случайно перевернул ногой с виду булыжник, оказалось — аметист или что-то наподобие. Под впечатлением от такой находки я потом тоже немало камней попереворачивал, но все без толку.

— Что мы все о камнях! Вот говорят, будто настоящие африканцы очень грациозный народ, чего про афроамериканцев не скажешь...

— В Анголе действительно. Особенно женщины. Ты ее окликнешь, обернется — неподражаемая стать! Но непрерывные роды, болезни, и все это куда-то уходит. А вот в Мозамбике свои эстетические понятия. Стачивают зубы на конус, что у них это считается красивым, делают на лице не только татуировки, но и шрамы. Причем шрамы определенной формы указывают на принадлежность к племени людоедов.

— И таких приходилось лечить?

— Конечно, и каннибалов, и бандитов. Там не спрашиваешь. К тому же, пока работал в поле с геологами, я был единственным врачом на всю округу. А вообще-то вопреки советским мифам в душе мы больше расисты, чем европейцы. Пропагандировали дружбу между народами, а сами жили изолированно. Например, европейские дети росли вместе с черными детьми, мы же своих старались на улицу не выпускать.

— А из Африки сразу в Париж?

— Нет. Сначала вернулся в Москву. Уже через год деньги закончились, но еще раньше я познакомился с работниками международной организации, которая занималась отправкой эмигрантов в США. В мою задачу входило сопровождать в полете и сдавать с рук на руки пожилых пассажиров и больных. Тогда я и познакомился с американскими госпиталями. Увидел другой медицинский мир и захотел поработать врачом в Америке. А тут один из моих пациентов стал послом во Франции и пригласил меня посольским врачом в Париж. Это был подарок судьбы. Медицинской практики фактически никакой, зато было много свободного времени: в выходные разъезжал по Европе, по будням читал медицинские книжки. А когда контракт закончился, полетел в США сдавать сертификационные экзамены.

С первого раза не сдал, хотя считал, что уже совсем умный. Сам вопрос — пол-листа английского текста, а ответ надо дать уже через тридцать секунд. Даже носителю языка, если вчитываться, ни за что не успеть. Потом сообразил: фокус в ключевых словах, на которые и надо обращать внимание, а все остальное, как они говорят, red herring — буквально «красная селедка», то есть отвлекающий маневр. Например, вылавливаешь из текста, что у некоего пожилого человека кровавый понос, но нет болей. Правильный ответ — ишемический колит. Но эти симптомы надо знать, как Отче наш, и отвечать не задумываясь. Вот я и разработал для себя систему ключевых слов, обклеил листочками все стены и даже сортир. Учил, пока не усвоил на уровне спинного мозга. Хоть и со второй попытки, сдал очень быстро — всего за восемь месяцев. Этот рекорд, кажется, до сих пор не побит. Но потом надо было найти позицию, то есть получить место в ординатуре и отпахать в госпитале как минимум год, а реально все три.

Я разослал свои резюме сразу на четыреста программ, хотя знал, что иностранцев без green card берут очень неохотно. Тем не менее получил приглашение на шесть интервью, мой госпиталь был третьим. В общем, собрали на интервью одиннадцать мужиков. Завели в учебный класс, вызывали по одному, держали подолгу, а сортир заперт на кодовый замок. Все уже мнутся, но я же советский человек. Встал рядом с туалетом и подсмотрел, что за кнопки нажал какой-то мужик. Типичный американец, он захлопнул дверь у меня перед носом, не пропустил, но код уже был известен. И он пригодился еще раз, когда меня начал прессовать начальник программы — дескать, язык у вас плохой, возраст немаленький... Но я его очень просто убедил. Спрашиваю: вам нужен человек, который умеет болтать или сообразительный? Вот одиннадцать человек, спросите, кто знает код доступа в мужской туалет. Оказалось, никто. А я, говорю, знаю и называю порядок цифр. Он как заржал и взял меня вне конкурса — как «человека выдающихся знаний». Там в условиях был и такой пункт.

— Вопрос — ответ... Не находите, что американский экзамен на доктора напоминает ЕГЭ? Кстати, тоже заокеанский продукт.

— Наверное, и в ЕГЭ есть свой смысл. По крайней мере, ключевые слова точно работают, и на них стоит вся американская медицина. Предположим, есть определенный набор симптомов, у нас по привычке начинают рассуждать, а я уже знаю, что с пациентом. Не потому, что такой умный, а потому, что правильный ответ уже зашит в спинном мозге. Русские врачи, как и я в свое время, читали те же медицинские фолианты, но у нас все в кучу — и главное, и второстепенное, акценты не высвечены. А вот американская система подготовки врачей — это своего рода путеводитель по медицинским знаниям, указатель, на что обязательно надо обращать внимание.

— И помогает?

— Как-то приходит на прием топ-менеджер крупного голландского банка. Я как раз вернулся из Штатов, где сдавал экзамен уже на высшую категорию, и там мне попался вопрос по поводу так называемого открытого овального окна — это отверстие у эмбриона между правым и левым предсердиями, через которое, минуя легкие, проходит кровь. С первым вздохом необходимость в нем отпадает, и отверстие зарастает. Но не всегда. И поскольку у пациента наблюдались все соответствующие овальному окну симптомы, я отправил его к кардиохирургу. Через некоторое время он возвращается из Голландии и говорит, что там мой диагноз считают полной чепухой. Изложил свои соображения еще раз, уже подробно, и через некоторое время получаю от голландских коллег письмо с извинениями и словами восхищения. В общем, операция прошла успешно и качество жизни моего пациента улучшилось. Так что теоретических знаний не бывает.

— Судя по сериалам о докторе Хаусе и «Скорая помощь», американский госпиталь — это какой-то безумный мир?

— Не такой уж безумный. Там все очень четко по алгоритму. Если больной тяжелый, сообщают заранее, и сестры встречают его с каталкой уже на входе. И пока пациента довезут до дежурного врача, у него уже внутривенно стоит линия и уже готовы пробирки с кровью. Причем никто не спрашивает, какие брать анализы, берут все, а ненужные пробирки потом просто выкидывают. Если есть показания, моментально сделают и рентген, и ультразвук, и томографию. Все это происходит на автомате.

— Теперь томографов и у нас хватает?

— Сегодня из расчета на одного пациента только в Москве томографов больше, чем в Швейцарии. Вот только кто на них работает? В Америке таких специалистов уже после медицинской школы готовят еще семь лет, у нас — три месяца. И ошибки в ту или другую сторону — то пропустят заболевание, то затемнение примут за опухоль — не редкость.

— Значит, будем ждать семь лет?

— У себя в частной клинике я поступаю следующим образом. В одной индийской фирме сидят у компьютеров люди, получившие американское образование, и по электронной почте в круглосуточном режиме дают квалифицированные заключения на любые снимки всего за пятьдесят долларов. Но в государственной больнице такой вариант не пройдет. В департаменте здравоохранения мне обязательно напомнят о 94-м ФЗ и непременно спросят: а где конкурс? Поэтому придется ждать. Кому повезет, может, и дождется...

— Кто больше любит лечиться — мы или американцы?

— Конечно, мы — как никто на свете! Особенно любим читать про свои болезни. С американцами проще. Говоришь, что надо делать и когда прийти на очередной прием. Это все. А с нашим начинается: «А почему именно эти таблетки? А какой у них побочный эффект? А вы знаете, что эти таблетки...». Думаешь: откуда ты только взялся на мою голову? С американцами проще, потому что они мыслят по-другому. Американец знает: если я дал ему неверный совет, мне конец, он меня засудит. А вот с нашими пациентами я старался не иметь дела — в суд не пойдут, но заговорят до смерти.

— А у кого предпочитают лечиться наши эмигранты — у соотечественников или у американских врачей?

— Однажды приходит на прием бывший соотечественник с высоким давлением. Задаю вопросы. «Курите?» — «Курю». — «Выпиваете?» — «Выпиваю». — «А сколько?» — «Проблема в том, что граммов по 150—200 водки ежедневно...» Так это, говорю, ничего, это нормально. Он аж подпрыгнул от радости: «Доктор, я же специально к вам пришел, я специально искал врача с русской фамилией, потому что американец после ответа о выпивке тут же отказывается лечить и направляет в общество анонимных алкоголиков». У них так. А я его вылечил, и мы даже подружились.

— Нарушили корпоративную этику?.. И как американские врачи относятся к русским коллегам?

— Бывшие советские граждане обычно имели статус беженцев, то есть были никем. Поэтому их чморили почем зря, дедовщина была похлеще, чем в армии, унижения в порядке вещей. Это считается нормальным, и я в принципе не обижался. Американское общество абсолютно нетолерантно. Но когда один стопроцентный американский доктор стал уж очень активно меня принижать, я ему прилюдно сказал: «Попался бы ты, сука, мне, капитану Красной армии, в Анголе, я бы тебя шлепнул и даже не вспомнил». Может быть, потому что моя фамилия Мясников и моего деда знал весь медицинский мир, в том числе и как личного врача Сталина, кое-что мне сходило с рук.

Вообще-то меня считали полуотмороженным, потому что я постоянно попадал в какие-то ситуации и вел себя не по-американски. Например, история про синего китайца. Работал у нас в госпитале очень интеллигентный доктор по имени Чао — американец китайского происхождения. Не знаю, что ему взбрело, но как-то он пришел со своими аспирантами ко мне на обход. Берет историю болезни пациента и вдруг начинает орать: «У больного положительный анализ на скрытую кровь, а вы ему даете кроверазжижающее!» Пытаюсь объяснить, что человек лежит в лежку, а гепарин дается в малых дозах, чтобы противодействовать тромбозу. Даже не хочет слушать. В общем, грубо обругал, причем прилюдно — типа понаехали тут... А я что, терпило, чтобы на меня так орать? На дежурстве я обратил внимание на одну историю болезни. Еще в приемном покое лежачему пациенту назначают гепарин, а у него — бах — серьезно падает гемоглобин. Ему переливают кровь, гемоглобин, естественно, опять падает, и так в течение десяти дней, но гепарин никто не отменяет — нет распоряжения. А на обложке истории болезни написано, что это частный пациент доктора Чао, и за его лечение именно он получает деньги по страховке. Я эту историю под мышку и на обход к моему визави. Показываю: видите, гемоглобин падает, а вот переливается кровь, а вот гепарин... Как, спрашиваю, вы это расцениваете? Он: «Это преступление! Кто его врач?» Я переворачиваю страницу: вы, доктор! Вот тогда я впервые в жизни и видел совершенно синего от злости китайца. А субординация в Америке — святое, и уже на очередном собрании врачей он заявил, что меня надо уволить, поскольку я совершенно неуправляем. И это было реально, потому что в сравнении с ним, гражданином Америки, я был не просто грязью, а еще ниже. Но на мое счастье он оказался человеком все-таки вменяемым. В итоге именно доктор Чао дал мне рекомендацию на должность главного врача Американского медицинского центра, сам позвонил в Москву.

— Встречались и невменяемые?

— Сплошь да рядом. Понимаете, Америка — это как зазеркалье, там многое наоборот. Однажды я вовремя не посмотрел анализы больного и не предпринял, что должен был предпринять. Старшим надо мной был индус, который, ничего не говоря, побежал к заведующему, а тот, хоть и бывший ленинградец, буквально смешал меня с грязью. И вот я отлавливаю этого индусика, с которым у меня были весьма неплохие отношения, поднимаю за шкирку и говорю: «Что же ты мне ничего не сказал, а сразу же побежал докладывать?» А он, болтая в воздухе ножками: «Александр, но ты же не сделал...» Ну что с такого возьмешь? Другая ментальность. Помните фильм «Брат-2»? Я его пересматриваю непрерывно. Все про Америку сказано...

Безопасной работу в американском госпитале тоже не назовешь. Привозили и наркоманов, и раненых полицейских. Помню такой случай. Шум в дверях, потом хлопает выстрел, вбегает мужик, держась за живот, говорит: «Эта сволочь меня застрелила!» — и падает к моим ногам. Несколько месяцев спустя стоим с одним ординатором в коридоре и вдруг слышим топот. Через мгновение между нами проносится человек, а за ним, паля из пистолета, другой. Первая мысль, которая приходит под свист пуль: у вас разборки, а я здесь при чем?..

— Нагрузки в Америке такие же, как у наших врачей?

— В семь начинается обход, и не дай тебе бог быть не в курсе поступления больных — такая ситуация в принципе невозможна. Как-то уже на подъезде к госпиталю в мою машину врезался огромный кадиллак с черным человеком за рулем. Подушкой безопасности меня сначала отбросило на заднее сиденье, а потом через окно выбросило на асфальт, который я геройски встретил головой. Прихожу в сознание уже на носилках и понимаю, что оказался в родном госпитале в окружении дежурных врачей. До начала работы еще десять минут, и первое, что я говорю: «Пожалуйста, доложите, что я уже здесь...» Это я к тому рассказываю, чтобы было понятнее — страх опоздания на работу у американцев в подкорке. Ну а уезжали из госпиталя мы уже после девяти вечера. Многие и позже, чтобы пересидеть пробки.

Кстати, с помещениями там очень туго, кабинеты обычно без окон. Окна только в палатах, поэтому в коридоре постоянно горит свет, и где-то в торце такие же часы, как в подводной лодке, — на двадцать четыре деления, чтобы было понятно, какое время суток. Белого света не видишь. В широком смысле этого слова, потому что врачи в Америке годами вообще не ходят в отпуск, даже двух дней в году не могут себе позволить — чтобы не потерять клиентов и не упустить заработок. И я так жил. Но однажды ранним утром несусь с пробиркой в руке, и вдруг до меня доходит, что я тридцать шесть часов на ногах, а все еще куда-то бегу... Остановился на полном скаку и подумал: господи, зачем мне все это? Тут же и решил, что пора возвращаться.

— После таких усилий все в один момент бросить?

— Вот и коллеги отговаривали. Мол, ты сошел с ума, понимаешь ли, куда едешь, что теряешь... А что теряю? В госпитале с темна до темна, два часа на дорогу туда и обратно, вот и вся жизнь. Считайте, говорю коллегам, что вы уже умерли, и не важно, когда ваша смерть произойдет физически, потому что ничего вы больше не увидите и ничего больше в вашей жизни уже не случится. А я еще подергаюсь! И теперь у меня другие планы: сделать так, чтобы наша медицина была не хуже американской.

— «Все равно буду министром здравоохранения, куда они денутся!» Это же ваши слова?

— Это я сказал, когда только вернулся из Америки. Теперь понимаю: даже самый умный министр ничего не сделает, потому что надо предпринимать такие шаги, которые не в компетенции Минздрава. Кроме того, если система, хоть и через задний проход, худо-бедно работает, не стоит торопиться ее ломать. Потянешь за кирпичик — рухнет все, как у Михаила Горбачева. Вот, скажем, 71-я городская больница. Если бы я сегодня уволил всех профнепригодных врачей, завтра некому было бы дежурить.

— А собирались?

— Большинство врачей со мной согласны — реформу здравоохранения надо начинать с обучения врачей и пересмотреть под эту задачу приоритеты в финансировании. Как определить, какой врач действительно врач? Например, по тестам к сертификационному экзамену на врача, который в Америке сдают после института. Вопросы, кстати, очень простые. И кто сдаст, должен получать не тридцать тысяч, а все триста.

— Опять деньги решают все?

— Далеко не все. Сейчас у нас на медицину пошли большие деньги. Мы увеличили финансирование здравоохранения почти на двести процентов. Кстати, Словакия, Эстония, Польша тоже удвоили медицинские расходы, но у них смертность упала, а у нас выросла. И это притом что врачей на душу населения у нас в два раза больше, чем в Германии, а больничных коек — втрое больше, чем в Америке.

— Значит, все равно не хватает, если у нас в стационарах забиты не только палаты, но и коридоры.

— По нашим стандартам пневмония лечится в стационаре двадцать один день. Во всем мире, если нет особенных показаний, — амбулаторно. Но поскольку у нас страховые компании платят не за результат, а за пребывание на больничной койке, многих пациентов, которым в стационаре делать нечего, приходится выдерживать на койке хотя бы половину нормативного срока, иначе вообще не заплатят. Потом делается лукавая запись, будто был применен некий инновационный метод лечения. На самом деле — антибиотик полувековой давности. Вот какой фигней занимаемся мы в общенациональном масштабе!

— Так за чем дело стало, почему бы не отказаться от коечной системы?

— Люди в Минздраве сейчас умные, но ничего не меняется. Открою тайну почему. Во-первых, без койко-дней фонд обязательного медицинского страхования — ОМС — быстро разорится. Приходит пациент, ему дают таблетку, пишут, будто вылечили, а фонд ОМС должен заплатить лечебному учреждению по прейскуранту. Представляете, какая фантастическая возможность для откачки денег из бюджета! Во-вторых, все опять упирается в квалификацию врачей. Тех, кто действительно умеет лечить, не так уж много, стандартов никаких, и как только оплату за лечение привяжут к конечному результату, они уж налечат... Поэтому определенная логика в койко-днях присутствует: в стационаре человек все-таки будет под наблюдением. Так что койко-день — нечто вроде защиты от дураков и проходимцев.

Но и с амбулаторным звеном проблемы. Наши поликлиники — это организационное безумие. Все в одной очереди, и нормальный человек, которому надо пройти диспансеризацию или просто попасть на прием, упирается в очередь из хронических больных и тех, кто коротает в поликлиниках время. Вот такая «биомасса» и забивает все подходы к врачам, в результате тот, кто не получил своевременно медпомощь, тоже становится хроником. Понятно, что эти потоки надо разводить по разным поликлиникам. Как в той же Америке.

— Почему только Америка? Считается, что и на Кубе достойная медицина.

— Не думаю, что кубинская медицина лучше американской. Это просто законсервированная советская медицина, по которой я иногда все-таки скучаю. В лучшие советские времена представить было невозможно, чтобы пациенту в первый же день не сделали рентген, анализ крови или надолго отложили кардиограмму с нагрузкой. Сейчас хорошо если посмотрят гемоглобин, а биохимию, если пятница, могут и на понедельник отложить.

— У вас в больнице тоже?

— Я сделал очень просто: переместил лабораторию и все необходимое оборудование в приемный покой. И теперь каждый, кого к нам привозят, сразу же имеет развернутый анализ крови, а если нужно, рентген, компьютерную томограмму и ультразвук. Но мои возмущаются! Ведь если мы пациента не госпитализируем, то, получается, зря тратим деньги... Зато я уверен, что у меня никто не умрет за порогом. Человеческая жизнь дороже. Но деньги счет любят, и много их никогда не бывает. Поэтому я убежден: принцип равного покрытия в медицине (это когда всем бесплатно) — это обкрадывание наименее защищенных слоев населения. Бесплатно лечится Михаил Прохоров, бесплатно Алишер Усманов и бесплатно старушка-пенсионерка — всем по стандарту РФ положено семь с половиной тысяч рублей. Деньги очень невеликие, но почему мы не хотим признать, что есть категория граждан, вполне способных заплатить за свое лечение? Тогда другим достанется больше. А еще есть пьяницы и прочие асоциальные элементы. Куришь, пьешь — дело личное. Но ты в зоне риска, тебя предупреждали, и если заболел — плати за удовольствие.

— Взрывоопасные вопросы, особенно по части сокращения стационаров. Кроме того, вы как-то сказали, что и от практики посещения больных на дому надо бы отказаться. Разве на Западе врачи уже не ходят на вызовы?

— В Америке нет. Больные сами приходят в офис, потому что на дому толком ничего сделать невозможно. Высокая температура не проблема, в таком случае доктор присылает машину. Впрочем, это уже подробности. Для нас главное, что мы вымираем, по уровню смертности опередили даже Анголу, и с медициной у нас настолько неважно, что в самую пору создавать комитет национального спасения. Я бы вообще начал с референдума, потому что любая из упомянутых медицинских проблем — потенциальный социальный взрыв.

— И кого же в комитет?

— Политиков, людей искусства, литературы, науки, ну и авторитетных врачей тоже — вопросы медицины касаются абсолютно всех. Общенациональный разговор по проблемам давно назрел, и он должен быть адекватным.

— Почему-то чаще всего именно из врачей получаются хорошие писатели. А вот какими врачами были Чехов и Булгаков, не в курсе?

— Об Антоне Павловиче ничего не могу сказать, а вот Михаил Афанасьевич, которого я обожаю, судя по некоторым литературным нюансам, доктором был неплохим. Кстати, очень хорошим доктором был и Сальвадор Альенде. И погиб он красиво — за свои идеалы с оружием в руках. Как говорят великие, чтобы создать впечатление о человеке, надо знать, как он умер. Кстати, меня всегда интересовала тема смерти, что для врача, наверное, не так уж удивительно. И я пришел к таким выводам: погибнуть в драке или в аварии — глупо, преждевременно умереть от болезни — обидно. Так что вот вам мой совет: берегите здоровье, оно еще пригодится.

Досье

Александр Леонидович Мясников

  • Родился в 1953 году в Москве, представитель четвертого поколения одной из самых знаменитых медицинских династий. Прадед — земский врач, дед — академик АМН СССР. В 1976 году окончил Второй Московский мединститут им. Н. И. Пирогова. С 1976 по 1978 год — ординатура в Институте клинической кардиологии им. А. Л. Мясникова. В 1981 году защитил кандидатскую диссертацию по кардиологии.
  • Восемь лет проработал врачом в составе миссии Красного Креста в странах Африки. С 1981 по 1984 год — врач группы геологов в Мозамбике. С февраля 1986 по июль 1989 года — старший врач правительственного госпиталя PRNDA в Анголе. По возвращении до 1993 года — научный сотрудник Института клинической кардиологии. В 1993 году на два года уезжает в Париж врачом в посольство России во Франции.
  • В 1996 году получает диплом доктора медицины Американской комиссии по медобразованию. С августа 1997 по июль 2000 года — врач The Brookdale University Hospital & Medical Center в Нью-Йорке. В 2000 году получил высшую врачебную категорию Комитета по медицине США. С этого же года — член Американской медицинской ассоциации и Американской коллегии врачей, член Американской медицинской академии по борьбе со старением.
  • С 2000 года — главврач ООО «Американский медицинский центр» (впоследствии Американская клиника «Интермедцентр»). С 2008 по 2009 год — главврач ФГБУ «Больница с поликлиникой» Управделами президента РФ («Кремлевская»). С мая 2008 года — телеведущий программы «Врача вызывали?». С февраля 2013 года — один из ведущих программы «О самом главном» на канале «Россия 1».
  • С 2011 года — главный врач Городской клинической больницы № 71.
  • Женат, имеет сына.

В следующем номере

Начфин

Владимир Дмитриев  — о пасмурном прощании с Родиной и светлой встрече с капитализмом, о горбуше, которую выменял на воблу, бессонных ночах, проведенных в посольском гараже, и об олигархах, стоящих в очереди в приемной, а также история про то, как слово «вэбовка» перестало быть ругательным.

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера