/ Искусство

Варшавский мистик
Зингер И. Б. Люблинский штукарь. М.: Иностранка; Б.С.Г.-ПРЕСС, 2002. 265 с.
Виктор Канавин



Все фотографии

Нобелевский лауреат по литературе Исаак Башевис Зингер умер в начале девяностых, а его книги стали уже классикой. Открывая "Люблинского штукаря", понимаешь, что имеешь дело с литературой добротной, как сукно гоголевской шинели. Эта повесть тянет на небольшой роман - настолько плотно в ней спрессованы взлеты и падения одной человеческой жизни. Человек у Зингера не равен самому себе, он многолик, как Протей, и вместителен, как библейские мехи для вина. В его жизни перемешаны грех и добродетель, божественные знамения и наущения дьявола. Таков Яша Мазур, "известный везде и повсюду как Люблинский Штукарь". Яша слывет в местечке человеком ученым. Ему прекрасно известно, что "каждая звезда больше Земли и до нее миллионы миль, а если выкопать яму глубиной в тыщи верст, можно докопаться до АмерикиЙ". Для окружающих он - человек-загадка. Он открывает любые, самые хитрые замки, ходит по канату, делает сальто на проволоке, занимается карточными фокусами, глотает шпаги, разъезжает в повозке, как цыган, и по всей Польше заводит себе любовниц. А еще - думает "о летательных аппаратах, новых интрижках и похождениях или - ни с того ни с сего - о путешествиях, сокровищах, открытиях, гаремахЙ". Но один по-настоящему неправедный поступок переворачивает всю его жизнь. Яше свойственны те же сомнения, что героям Достоевского, Андреева или Зюскинда. "Облачиться в талес-котн, наворачивать тфилн и молиться трижды в день? Но откуда известно, что истина в "Шулхан Арухе"? Вдруг она у христиан, мусульман или у какой-нибудь еще веры? Там тоже есть древние книги, пророки, легенды о чудесах и знамениях...".

"Люблинский штукарь" чем-то напоминает прозу Достоевского. Однако если персонажи Федора Михайловича спускаются в преисподнюю медленными и тяжелыми шагами, Зингер, напротив, заставляет своего героя скатиться туда кубарем, как с ледяной горы, а затем безнадежными рывками вытаскивать душу обратно, на манер Мюнхгаузена, вызволяющего свое тело из трясины. А в остальном - та же диалектика греха и добродетели, только замешенная не на православии, а на хасидской мистике. Хасидизм - не основное течение в иудаизме, но Зингер лишний раз доказывает, что без него нельзя понять целиком иудейскую традицию, как нельзя без знания апокрифических Евангелий понять смысл фресок Джотто.

Зингер возрождает быт и нравы канувшего в исторические тартарары варшавского "местечка". Его жители готовят лепешки с маслом и творогом, блины с вишней и творогом, морковный и сливовый цимес. Они уверены, что каждый, чья фамилия появляется в варшавских газетах, небожитель, даже если он всего лишь попал под омнибус. Местечковость - понятие, обретающее в эпоху культурной глобализации особый смысл. Всякая культура - местечковая, другой она не может и не должна быть. Раввины и хасиды, евреи и поляки, Польша и Европа, Европа и Америка - эта бесконечная лестница шаг за шагом вырастает до размеров мироздания. Но пройти по ней обратный путь никому не дано.

Содержание
На главную
© ЗАО "Издательство "Семь дней"