/ Художественный дневник

Кто крайний?
Записки Эдуарда Кочергина "Ангелова кукла"
Марина Зайонц



Все фотографии

Эдуард Кочергин, если кто не знает, театральный художник из Санкт-Петербурга. Главный художник некогда главного театра страны - Большого драматического. Во времена Георгия Товстоногова БДТ гремел в театральном мире, и Кочергин вместе с ним славу делил. Звали и в Москву спектакли оформлять, да и сейчас зовут. Словом, ясно, что человек он, можно сказать, знаменитый, солидный, 70летие недавно отметил. Все понятно? Потому что дальше начинаются одни сплошные неожиданности.

Одна моя приятельница, с ним хорошо знакомая, рассказывает: идешь рядом с Кочергиным по улице и очень надежно себя чувствуешь. Как-то так он держится, что всем ясно - к нему не пристанешь. Хулиганы за версту обходят. Или вот получил он мастерскую на чердаке одного старого дома, там "теплое" местечко было, шпана собиралась. Они, как это водится, пришли к нему выяснять отношения, запугать старичка-интеллигента решили. А он сорвал с велосипеда цепь, намотал на руку и вышел их встретить. Отступили братки с уважением. Ну вот и книжка у него - по-мужски крутая получилась, грубая. Никакой рафинированности, работнику искусств приличествующей, сочный и даже смачный русский язык, выразительные, пугающе ясные картинки военного и послевоенного быта.

Подзаголовок у книги такой: рассказы рисовального человека. Автор пишет в ней о себе и о людях, с кем жизнь свела. А жизнь Кочергину, как обнаружилось, не бутербродом с икрой выпала - и голодал, и бит был, и строем ходил. Отца-мать в известные времена шпионами объявили, а его, малолетку, в казенный дом сдали, в Сибирь увезли. Оттуда лет в восемь он и бежал домой, в Ленинград. Добирался на перекладных, через множество детприемников НКВД, там и рисовать научился, наколки мастерски делал. А потом стал воровать, и это тоже навострился делать хорошо. Кочергин пишет без пафоса и без слезы, почти бесстрастно пишет, как будто рисует. Инвалидную послевоенную Россию, разрушенные города и калек, их населявших. Безруких, безногих, паленых, ослепших. Семь лет добирался он до дому, но и там, встретившись с матерью, освобожденной после лагерной отбывки, со средой, уже привычной, не порвал. Кормить семью надо было. Люди хорошие рекомендовали его знаменитому питерскому уркагану по кличке Мечта Прокурора, и дело для пацана-затырщика (означает - принимающий краденное) нашлось. Питерский остров Голодай, где обитали Шурка Вечная Каурка, Гоша Ноги Колесом, Аришка Порченая, выплывает здесь из ушедших, забытых времен во всей красе, опасный и притягательный. И множество других русских типов послевоенного времени автор оживил фольклорным своим сказом, читателю под нос бросил, душевный покой нарушив. Нищие, калеки, бывшие артисты, писатели и художники, "которых сханыжила жизнь, пустив их мечты под откос", бобылиха Нюхалка, спасшая автора от тяжкой болезни, проститутки, мастера-умельцы, пропойцы-пьяницы - Кочергин описывает их с любовью, они для него не чужие. Под конец Кочергин приберег отчаянную картинку. Представьте площадь маленького городка, до краев забитую молчаливой безликой толпой, ждущей опохмелки, и торопливо бегущего старичка с "лицом алкогольного академика". Он-то и задал главный вопрос этой книги: "Россия!.. Кто здесь крайний?" В "Ангеловой кукле" не "улица корчится безъязыкая", там Россия-матушка наружу лезет, та, которую мы знать не хотим, брезгуем.

Содержание
На главную
© ЗАО "Издательство "Семь дней"