Архив   Авторы  
По мнению президента ЦСР, переход Владимира Путина в Белый дом пойдет на пользу исполнительной власти: «Не исключено, что мы получим самое эффективное и дееспособное правительство за всю нашу постсоветскую историю»

Формула счастья
Политика и экономикаВ России

«Уровень счастья населения растет по мере приближения страны к постиндустриальной стадии развития, а при вступлении в эту стадию достигает максимума», - уверен президент Центра стратегических разработок Михаил Дмитриев


 

Один некогда популярный лингвист вывел происхождение заморского слова «кабинет» от сугубо отечественного «как бы нет». И в этом была своя сермяжная правда. Но историческая традиция на пороге перелома: новый кабинет министров возглавит Владимир Путин. В связи с этим многие аналитики прочат значительные изменения в структуре правительства: нынешняя, скроенная четыре года назад на западный манер, подвергается жесткой критике. О том, какие «лекала» могут быть использованы при формировании нового кабинета и окажутся ли они впору всей стране, в интервью «Итогам» рассказывает президент Центра стратегических разработок - главного правительственного «мозгового треста» - Михаил Дмитриев.

- Михаил Эгонович, нынешнюю структуру правительства не ругает сегодня только ленивый. Многие предрекают возвращение к конструкции дореформенного образца. Насколько оправдан такой шаг?

- У руководителей страны выбор небогатый. Еще когда я учился в институте, мне рассказывали про понятие «норма управляемости»: один руководитель не должен иметь более 8-9 прямых подчиненных, иначе ему будет трудно принимать решения. В России на пике развития прежней, «плоской» модели количество госорганов, подконтрольных непосредственно первым лицам государства, достигало 60. Что, естественно, намного превосходило все мыслимые пределы управляемости. Такое количество подчиненных не так-то просто даже запомнить в лицо, не говоря уже об эффективном управлении ими. Одна из главных проблем той системы - в ней крайне затруднено принятие согласованных решений: слишком много равноправных ведомств с пересекающимися компетенциями. Единственная альтернатива - сократить количество звеньев, непосредственно подчиняющихся премьеру и президенту. Собственно, такая попытка и была предпринята в ходе административной реформы в 2004 году.

- Назвать ее вполне удачной тем не менее нельзя.

- Она действительно не принесла серьезного улучшения качества управления. Причин много, и связаны они прежде всего с нерешенностью других задач реформы, осуществлявшейся фрагментарно. Мало что удалось сделать в плане увязки финансирования госорганов с результатами их деятельности - система осталась «сметной». Остановлена на полпути работа по ликвидации избыточных функций ведомств. Следует отметить также практически полное отсутствие инициатив, ограничивающих коррупцию, конфликты интересов и иные проявления предвзятости чиновников. Не удалось изменить ситуацию с регулирующими органами: государство как регулятор в экономике фактически не состоялось. Наконец, госорганы по-прежнему неконкурентоспособны на рынке труда - среднему звену госуправления невозможно привлечь высококвалифицированных экспертов. Но есть и еще одна важная причина. Трехуровневая структура правительства действует, как правило, в обществах с развитой обратной связью, жесткой парламентской подотчетностью исполнительной власти, мощными критически настроенными СМИ, активно действующим гражданским обществом. Такого рода элементы в нашей стране отсутствуют или достаточно слабы.

- То есть нынешняя структура действительно не подходит для наших условий?

- В некотором смысле да. Но то, что снижает эффективность работы трехуровневой системы сегодня, может перестать быть ограничителем завтра. В долгосрочной перспективе все эти элементы развитого постиндустриального общества, контролирующие деятельность «многослойной» исполнительной власти, неизбежно появятся. Я не верю в жизнеспособность «плоской» модели - с десятками ведомств, каждое из которых самостоятельно отвечает только перед президентом или председателем правительства, - в такой большой стране, как Россия.

- Однако противники нынешней модели тоже ратуют за сокращение ведомств - путем возвращения агентств и служб в структуру министерств.

- В этом случае мы вновь получим суперминистерства, которые сами по себе трудноуправляемы. Помню, до административной реформы в МЭРТ было 18 заместителей министра! Я уже не говорю о том, что в этом случае смешиваются в кучу все функции - нормотворческие, распорядительные, контролирующие, - что делает неизбежным конфликт интересов.

- Звучат и противоположные предложения - «распатронить» министерства. Витают идеи разделения Минздравсоцразвития, Минобрнауки, МЭРТ, Минкультуры...

- Каждое такое решение в отдельности, может быть, и имеет смысл, поскольку у любого руководителя есть свои пределы компетентности. Трудно, к примеру, быть экспертом и в пенсионных делах, и в системе охраны здоровья. Но если все эти решения будут приниматься одновременно, мы опять столкнемся с той же системной проблемой - увеличением числа госорганов, подчиненных первым лицам государства.

- Вы сказали, что у руководителя должно быть не более 8-9 подчиненных. Согласно прогнозам примерно таким будет и число вице-премьеров в правительстве Владимира Путина. Может быть, именно этот институт призван компенсировать недостатки «плоской» структуры кабмина?

- Вице-премьеры - это люди, лишенные кадровых ресурсов. Аппарат вице-премьера настолько мал, что в информационном плане он полностью зависит от курируемых им госорганов, является фактически заложником их мнений. Вторая проблема - то, что вице-премьеры традиционно политически слабы. Я в начале 2000-х присутствовал на десятках совещаний, которые проводили вице-премьеры. Список проблем повторялся из раза в раз, но к сколько-нибудь внятным решениям прийти не удавалось. Поэтому если речь идет о том, что вице-премьеры станут управленческой «прокладкой» между премьер-министром и руководителями многочисленных ведомств, то, конечно, этот институт должен быть усилен. У них должны появиться гораздо более широкие экспертные возможности. Ну и, конечно, должен увеличиться их политический вес, расшириться круг вопросов, по которым вице-премьеры могли бы принимать самостоятельные решения.

- Переход в правительство действующего президента сам по себе является административной реформой. Насколько эффективной, с вашей точки зрения, окажется новая система госуправления?

- Учитывая беспрецедентность для российской истории такой ситуации, я бы не решился строить прогнозы. Пока могу сказать одно: некоторое усиление кабинета министров и председателя правительства нашей исполнительной власти не помешало бы. Исторически кабмин в России во все эпохи не имел сильного главы, и это было одной из причин его не очень высокой эффективности. Скажем, Сергей Витте в своих мемуарах вспоминал, что когда после Русско-японской войны он стал председателем правительства, то обнаружил, что у него полномочий значительно меньше, чем у министра финансов или у других ключевых министров: они решали свои проблемы напрямую с государем императором, в обход премьера. То же самое происходит и в нынешней системе - министры улаживают вопросы непосредственно с президентом. Слабость премьеров вела к конфликтам между министрами, которые продолжались месяцами, а иногда и годами. В новой ситуации у нас впервые будет сильный премьер, готовый принимать самостоятельные решения. Не исключено, что мы получим самое эффективное и дееспособное правительство за всю нашу постсоветскую историю.

- Как вы оцениваете нынешнюю политическую ситуацию с точки зрения перспектив административных и иных актуальных для страны преобразований? Заинтересована ли власть в их продолжении?

- Пока мы видим очень высокий уровень амбициозности первых лиц государства. Могу только выразить восхищение тем, что прозвучало в последних выступлениях Путина и Медведева. Ставится чрезвычайно важная и актуальная задача - продолжение процесса модернизации с превращением России к 2020 году в развитую постиндустриальную державу. Причем отчетливо формулируются необходимые для этого действия. Конечно, не факт, что все заявленные цели будут достигнуты. Тем не менее уже само их наличие заставляет двигаться вперед.

- Однако до сих пор мы двигались достаточно непоследовательно.

- Да, в последние годы в России во многих сферах происходило ухудшение рыночных институтов. Это касается прежде всего защиты прав собственности, качества госрегулирования и борьбы с коррупцией. Правда, по отдельным направлениям наблюдалось определенное улучшение ситуации: улучшилось, например, качество работы арбитражных судов, неплохо выглядит положение дел с регистрацией малого бизнеса. Но это не меняет общей картины. В целом показатели состояния институциональной среды и конкурентоспособности у нас гораздо ниже, чем у большинства стран нашего уровня развития. Если бы мы попытались предсказать размер ВВП - в расчете на душу населения - только исходя из состояния наших институтов, он оказался бы на несколько тысяч долларов меньше существующего. Это чревато тем, что, когда цены на нефть пойдут вниз, мы вернемся к исторически предопределенному уровню ВВП. Такое уже случалось - после распада СССР.

- Но есть версия, что цены на энергоресурсы будут только расти. И значит, нет и мотивации что-либо менять.

- В этом на самом деле главная угроза. Даже если цены продолжат расти, то через какое-то время мировая экономика перейдет на альтернативные источники энергии и наша нефть станет попросту никому не нужна. Скажем, в XIX веке никому и в голову не приходило, что есть какие-то более значимые виды топлива, нежели уголь. Он считался основой экономического прогресса. Но если бы, допустим, Англия до сих пор делала ставку на уголь, то сегодня она выглядела бы просто нелепо. То же самое, скорее всего, случится и с нефтью. И тогда мигом всплывут все изъяны наших институтов. Если бы нашей стране был предоставлен выбор, что лучше: иметь более совершенные общественные институты или больше нефти, я бы предпочел институты. Потому что они никуда не исчезают, а нефть в любой момент может перестать быть востребованной. Причем отсутствие сложившегося, мощного среднего класса не позволяет нам откладывать институциональные реформы на потом, до ухудшения внешнеэкономической конъюнктуры. В условиях кризиса реформы просто не найдут поддержки у преобладающего в стране «протосреднего» класса - людей, только что вышедших из бедности и не имеющих финансовых активов, которые предотвратили бы их скатывание обратно в нищету. Резкое сокращение зарплаты моментально вернет их в то состояние, в котором они были в середине 90-х.

- Каким запасом времени мы располагаем?

- Все зависит от внешних причин. Сегодня наблюдается явная аномалия: мировые цены на энергоносители и другие товары сырьевой группы продолжают расти несмотря на то, что мировая экономика вступает в полосу замедления. Скорее всего дело тут в специфике нынешнего финансового кризиса - капитал, испуганный рисками на традиционных финансовых рынках, пытается найти временное прибежище во фьючерсах на сырьевые товары. Но, как считают многие исследователи, такая тенденция долго продлиться не может. Если так, мы вскоре столкнемся с двумя факторами. Первый - переход от повышательной динамики цен на ресурсы на понижательную. Во-вторых, произойдет переоценка инвестиционных рисков российской экономики, и вместо притока капитала начнется его массовый отток. Сочетание этих факторов в самых экстремальных условиях - если, скажем, нефть подешевеет до 35 долларов за баррель - обернется не просто замедлением темпов роста, а экономическим спадом, превышающим 10 процентов.

- Возможно экономическое ускорение без политической перестройки?

- На эту тему накоплена огромная база исследований, которые показывают, что прямой связи между экономическим ростом и демократией нет. Отсутствие полноценной демократии не препятствует достижению странами стадии постиндустриального развития. Но мировой опыт показывает и другое: среди государств с ВВП, превышающим 20 тысяч долларов на человека, практически нет таких, которые не имели бы развитой демократической политической системы. Характерен пример Тайваня и Южной Кореи. Социальная культура этих стран в принципе не была предрасположена к демократии, но как только они перешли определенный экономический порог, авторитарная модель быстро и сравнительно безболезненно сменилась на демократическую.

- По мнению ряда экономистов, в том числе, например, директора Института экономики РАН Руслана Гринберга, отсутствие политической конкуренции уже сегодня является тормозом экономического развития России.

- Замечу на это, что в условиях ослабленной политической конкуренции мы имели самые высокие темпы роста ВВП на душу населения за всю историю страны. Наша экономика просто не могла расти быстрее, иначе она просто перегрелась бы. И пока мы не достигли того предела, когда недостаточность политической конкуренции начинает сдерживать экономику. Но, безусловно, надеяться на то, что мы сможем успешно развиваться с теми же ограничителями в постиндустриальных условиях, не приходится. Если наша страна сможет поддерживать столь же высокие темпы экономического роста, то через пять - десять лет слабость институтов политической конкуренции начнет существенно тормозить развитие.

- Под модернизацией институтов понимается в первую очередь их приближение к стандартам, заданным Европой и Америкой. Но это плохо вписывается в реализующуюся сегодня концепцию «суверенной демократии», согласно которой наша страна заведомо нестандартна.

- «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Эта гениальная фраза Льва Толстого абсолютно справедлива и для нашего модернизирующегося мира. Если мы посмотрим на организацию институтов постиндустриальных стран, то увидим, что они похожи друг на друга как близнецы-братья. Возьмем, к примеру, Японию и США. С точки зрения исторического контекста и культур они абсолютно несовместимы. Но их общественные институты гораздо больше похожи друг на друга, чем, допустим, институты Японии и соседнего с ней Китая. Я не случайно затронул тему счастья. Результаты всемирного обследования ценностей свидетельствуют о том, что уровень счастья населения растет по мере приближения страны к постиндустриальной стадии развития, а при вступлении в эту стадию достигает максимума. То есть то, что самые развитые страны - самые счастливые, справедливо даже буквально. А вот страны менее развитые могут быть очень разными: индустриализация может происходить и при демократии, и в условиях диктатуры. Сегодня у нас могут быть свои особенности и в политической системе, и в других институтах. Но это не отменяет исторической неизбежности приближения тех ценностей, которые доминируют в нашем обществе, к ценностям развитых постиндустриальных стран.

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера