Архив   Авторы  
Елена Чайковская появилась на свет в актерской семье, фактически выросла в театре Моссовета, где служили ее родители

Ее конек
СпортСпецпроект

Елена Чайковская — о том, что делала Галина Уланова за простыней, как часто меняла шубы Татьяна Тарасова, полезно ли было дружить с кланом Брежневых и кто распускал слухи о смерти Александра Горшкова, а также про то, почему дверь в кабинет генерала КГБ не всегда служит выходом









 

Энергия и многогранность этой женщины не могут не восхищать. Она пишет книги, является членом жюри еженедельного телевизионного шоу «Танцы со звездами» на канале «Россия», возглавляет спортшколу своего имени. Наконец, продолжает выходить на лед и работать с юными фигуристами. Ученики Елены Чайковской завоевали на чемпионатах мира 15 золотых наград, но останавливаться на этом заслуженный тренер страны не намерена. Говорит, есть в ее группе несколько звездочек, которые скоро в полный голос заявят о себе.

— Елена Анатольевна, тренер-постановщик в фигурном катании — это режиссер ледового действа. А, скажем, позыва к лицедейству вы в себе не ощущаете?

— Это часть моей профессии, тренер в нашем виде спорта обязательно должен быть еще и актером. Я ведь по-прежнему выхожу на лед, когда ставлю новые программы. Спортсменам нужно объяснить режиссерскую задумку, показать, где следует сделать акценты. Подчеркнуть музыкальную составляющую, эмоции... Без личного показа сделать это просто невозможно. Кроме того, я родилась в актерской семье, фактически выросла в Театре Моссовета, где служили мои родители. Да и кино мне было не чуждо, девочкой я снялась в семи фильмах.

— Ваше детство пришлось на Великую Отечественную войну. Знаю, для вашей семьи это время было особенно тяжелым.

— Фамилия мамы была Гольман, вскоре после объявления войны нас с ней как этнических немцев выслали из Москвы в Чимкент. Устроиться там на работу было невозможно. Паспорт у матери отобрали, осталась только справка из НКВД о том, что она фольксдойче. С этой бумажкой ее никуда не брали. Маме пришлось пойти на хлебокомбинат грузить машины с хлебом. Буханки складывали в мешки, и она наравне со здоровыми мужиками таскала их на своем горбу. Естественно, надорвалась, пришлось делать операцию.

Но самое страшное — у нее произошел еще и какой-то внутренний надлом. После этой ссылки история нашей семьи умерла. Мама похоронила все в себе, закрылась на сто замков. Когда я начинала спрашивать о каких-то деталях родословной, она отделывалась общими ответами: мол, ничего не помню. Так ее и не отпустило, скорее наоборот. Вскоре после войны Театр Моссовета должен был поехать на свои первые гастроли за рубеж, в Болгарию. В поездку взяли всех, кроме матери. С температурой 40 градусов она слегла, ее всю колотило. Отец уже вернулся из поездки, а она все лежала. За границу ее так никогда и не выпустили.

Выжить в Чимкенте помогло фамильное наследство. Когда нас высылали, мама взяла с собой три табачных кисета, набитых золотыми николаевскими червонцами. Часть монет дала родная сестра моей бабушки, тетя Лиза, остальное было наше. В ссылке мы меняли кусок хлеба на червонец, такой был курс. Здорово они выручали и после войны. На Петровке находился Торгсин. Туда мы и сдавали царские монеты, получая в обмен рубли. Проели все семейные ценности, зато не умерли с голоду.

— Откуда у вашей мамы такие сокровища?

— Она принадлежала к богатому дворянскому роду. Семья имела большую недвижимость, держала много доходных домов. После революции их все, конечно, отобрали. Помню, мы часто ходили пешком по Москве, мама показывала мне фамильное имущество. А тетя Лиза добавляла: вон там я родилась, вон там — жила. Мы заходили внутрь, смотрели. «Мама, а почему мы сейчас здесь не живем?» — интересовалась я. «Потому что сейчас ни у кого нет своих домов», — следовал политкорректный ответ. Но тетка тут же добавляла пару своих язвительных замечаний. Знаменитое подворье в Сокольниках — это тоже наше. В конце 80-х, когда в Прибалтике начался процесс реституции, появилась робкая надежда, что и у нас начнут возвращать. Но не случилось… Взамен отобранного мы получили маленькую каморку в полуподвале, которую выбил для мамы и отца главный режиссер Театра Моссовета Юрий Завадский. Она находилась в саду «Эрмитаж», где в то время проходили выступления. Прямо за сценой располагался вход в подвал, там мы и жили. Театр у нас начинался с десяти утра и продолжался до поздней ночи. После спектакля все артисты приходили к нам: пили чай и что-нибудь покрепче, пели, травили байки. Эта потрясающая творческая атмосфера сопровождала все мое детство.

Еще одна ветвь материнского рода тянется к знаменитому заводчику Барулину, владельцу фабрики фарфоровых изделий. Именно там специально для свадьбы моей бабушки был изготовлен столовый сервиз на 400 персон. Помню, как после переезда из нашей каморки в коммуналку на Беговой мы ели из этой посуды. Потом мыли ее в алюминиевом тазу и периодически били. Сейчас от всей этой роскоши осталось четыре тарелки и большой чайник, все остальное благополучно раздолбали. Но… Бывая в Петербурге и зная фирменный рисунок фабрики моего деда, я иногда встречаю его изделия в комиссионках и понемногу скупаю их. Уже купила поднос, другие вещи.

Моя родня так и не смогла приспособиться к новому укладу. Тетя Лиза жила недалеко от фабрики «Свобода» в фамильном доме. В комнатах стояло два белых рояля, на полу лежали шкуры. Потом ее уплотнили, дали, как и нам, комнату в коммуналке. Когда мы приезжали в гости, тетка с порога начинала кричать: «У-у-у, если бы эти не пришли, как бы мы сейчас, Ленка, жили!» Мама тут же махала руками: все эти разговоры могли обойтись очень дорого. Эта реплика: «Как бы мы могли нынче жить!» — сопровождала меня на протяжении всего детства и юности.

Дворянское происхождение семьи давало о себе знать и по-другому. Меня обучали этикету, музыке, хорошим манерам. Объясняли, что даже простое ведение разговора — уже само по себе наука. Рассказывали правила знакомства, общения… Мама повторяла, что при первой встрече нельзя бросаться на человека. «Посмотри, кто подходит, — говорила она. — Может быть, не всегда стоит протягивать руку». В результате в любом обществе я чувствовала себя уверенно. При этом наш статус — как финансовый, так и социальный — никакого значения не имел. В качестве контраргумента приводились отобранные дома и остальное имущество. Кроме того, мама часто повторяла: «Самое главное — то, что находится у тебя внутри». Книги, кино — я была с детства окружена ими и впитывала их содержание как губка.

— Отец был из другого теста?

— Я помню папу удивительно легким и жизнелюбивым человеком. Его очень точно характеризует, например, такая ситуация. В 1947 году объявили о деноминации рубля. Стало известно: на следующий день деньги будут обесценены. А отец сидит и в ус не дует. Играет на гитаре, поет и только посмеивается. Мать орет, что все нормальные люди пытаются хоть как-то спасти свои сбережения: затариваются картошкой, спичками и солью. «Ты нас погубишь. Вся семья нищей останется!» — не унималась она. Наконец отец поднялся со стула и куда-то ушел. Через несколько часов вернулся, держа в руках четыре балалайки и скрипку. Это так он вложил деньги, чтобы уберечь их от обесценивания. Мама разъярилась и этой самой скрипкой ударила его по голове. Но долго держать зло на него не могла...

Во время войны папа много выступал в составе агитбригад: пел, танцевал, читал «Теркина». Потом вернулся, начал сниматься в кино. Мы вместе участвовали в съемках фильма «Счастливый рейс». Режиссером был Владимир Немоляев, его дочку Свету Немоляеву, нынче известную актрису, тоже задействовали в одной из детских ролей. В фильме играли корифеи — Николай Крючков, Михаил Жаров. К нам они относились очень хорошо: то пошутят, то шоколадку дадут. Было много ночных съемок, мы спали прямо в павильоне. В назначенное время нас будили: «Дети, вставайте, начинается работа!» И мы, радостные, несмотря на три-четыре часа утра, шли на площадку.

Я, кстати, из своего детства помню многих великих. С Галиной Улановой, супругой Юрия Завадского, во время пребывания Театра Моссовета в Алма-Ате мы жили в местном доме колхозника. Перегородками в комнате служили развешанные простыни и какие-то искусственные ширмы. Я все время лазала под ними к Улановой, а она меня кормила шоколадом, который получала в качестве дополнительного пайка. Артисты удивительные люди: если с ними жить бок о бок, они раскрываются совсем по-другому. Часто играют свою роль перед тобой, пробуют ее на тебе, как на зрителе. Например, дядя Сева Санаев все время строил мне какие-то гримасы, которые полагались ему по роли. И я, страшно напуганная, с диким криком убегала от него.

— На каком этапе в вашей жизни появилось фигурное катание?

— Врачи обнаружили потемнение в легких и рекомендовали занятия спортом на свежем воздухе. Отец взял меня за руку, привел на стадион Юных пионеров и отдал в секцию фигурного катания к тренеру Татьяне Александровне Толмачевой. Вскоре пришли первые успехи, которыми в театре безумно гордились. Когда я впервые выиграла соревнования и об этом написали в «Вечерней Москве», газету вывесили в коридоре и артисты тыкали в мое имя пальцем: «Смотри, наша Ленка стала знаменитостью!» Потом на только что построенном стадионе в Лужниках состоялся международный турнир, где я тоже стала первой. Отчет о нем попал в документальную хронику, которая в то время всегда предшествовала показу фильмов на киносеансах. Оператор снял несколько кадров, где я катаюсь, а потом, уставшая, сижу и расшнуровываю коньки. На эту хронику я ходила раз десять. Сидела гордая в темноте и смотрела по сторонам: узнает ли кто? Но почему-то никто меня не узнавал. (Смеется.)

— Фигурное катание в СССР считалось привилегированным видом спорта: поездки за границу, возможность модно одеваться. Когда вы почувствовали, что прикоснулись к миру избранных?

— Нас действительно называли небожителями. Фигуристы имели огромное количество зарубежных поездок, которые для остальных советских людей были недосягаемыми. Как только я выиграла свои первые соревнования, меня отправили в Чехословакию. Мама очень боялась, что ее дочь не выпустят. От волнения она тут же слегла: это случалось, и когда дела шли плохо, и когда хорошо.

Правда, моя спортивная карьера закончилась довольно быстро, уже в 19 лет я стала тренером. Было понятно, что международные успехи мне не светят. Одиночное катание в Союзе находилось тогда на очень низком уровне: даже если бы я поехала на чемпионат Европы, заняла бы там последнее место. И я пошла учиться на балетмейстерское отделение ГИТИСа. По идее меня не должны были брать: туда принимали только тех, кто окончил хореографическое училище и сам танцевал. Но благодаря ходатайству Завадского и Ирины Сергеевны Анисимовой-Вульф для меня сделали исключение. Курс у нас был сумасшедший, его выпускники впоследствии стали главными балетмейстерами театров в Алма-Ате, Таллине, Риге. Да и преподаватели фантастические — Лавровский, Захаров, Ткаченко, Лапаури, класс вела Семенова. Так что выучка у меня очень хорошая. В детстве, приняв участие в киносъемках, я всегда чувствовала, что рано или поздно вернусь в театр. Не знаю, откуда у нас в роду лицедейство: дворяне ведь актеров даже за стол не приглашали, эта профессия считалась неприличной. Тем не менее мама в тридцатые годы пошла учиться на актрису. Тетя Лиза относилась к ее работе крайне негативно: «Таня, что это? Надеюсь, Лена туда не пойдет?!» Грубых слов она не употребляла, но слово «туда» произносила очень выразительным тоном… Когда я начала сниматься в кино, тетушка схватилась за голову: «Ну вот, теперь и девочку испортили!»

— Раннее окончание спортивной карьеры дало вам дополнительный импульс в тренерской деятельности?

— Безусловно. Недотянув до больших побед сама, я мечтала о них в качестве тренера. Моей первой ученицей стала Татьяна Тарасова, которая каталась сначала с Александром Тихомировым, потом — с Георгием Проскуриным. Они выступили на чемпионате Европы 1965 года в Москве, год спустя стали победителями всемирной Универсиады. У ребят неплохо получалось, они выигрывали за счет качества программ. Мои пары первыми начали использовать в танцах серьезную образность, а не просто мотаться между элементами туда и обратно. Потом это переняли очень многие. Примерно в то же время ко мне пришла Мила Пахомова, расставшаяся со своим тренером. Она привела с собой перворазрядника Сашу Горшкова, о котором я даже не слышала, хотя в мире фигурного катания знала практически всех. Уже через два года они выиграли серебряные медали на мировом первенстве, а еще спустя год стали чемпионами.

— В интервью «Итогам» Александр Горшков оценивал себя не очень высоко и говорил, что на его месте в паре с Пахомовой мог бы блистать любой. Согласны с этим?

— Саша всегда был ответственным и работоспособным. Обладал потрясающей мышечной памятью: есть люди, которые с трудом запоминают движения, а Горшков схватывал их очень быстро. Он был надежным партнером: искрящуюся Милу нужно было крепко держать в руках. Она все время вырывалась из рук, куда-то летела. Не могу сказать, что Саша отличался безумной танцевальностью. Но этого и не требовалось: тон в паре задавала Пахомова, которая отрабатывала за пятерых. Выплескивала все свои эмоции в зал, покоряла его сразу, с первого шага. Ребята уже уходили со льда, а народ еще сидел ошеломленный, находясь под впечатлением от увиденного. Только спустя несколько секунд начинались овации, крики.

Однако физическая форма Горшкова оставляла желать много лучшего. Он был довольно слаб, и давать нагрузки ему следовало с умом. Объема легких на все выступление не хватало, он вообще был сутулый. За своих учеников я волновалась безумно, но старалась всячески держать это в себе. Руки, конечно, не тряслись, однако глаза были сумасшедшие, да и глупости всякие несла. В общем, было видно, что нервничаю. Тогда во всех аптеках совершенно открыто продавался седуксен. Как выяснилось потом, это препарат для сумасшедших; на нем, кстати, сломался Станислав Жук. Я его употребляла в качестве успокоительного, полтаблетки за прием. А Стасик совмещал седуксен с алкоголем. Выпивал немного, чтобы снять чудовищный стресс, а потом глотал пилюлю. Вот и подорвал здоровье...

Тренер ведь гораздо лучше спортсменов знает, какой из элементов может быть сорван. Когда ребята заходят на него, у тебя внутри все рвется. Я во время выступления боялась упасть прямо у бортика с инфарктом. Один элемент прошли, ждешь следующий. И ни в коем случае нельзя выдохнуть и сказать: «Ну все!» — иначе фигуристы тут же завалятся.

— В том же интервью Горшков вспоминал драматичный эпизод, как после выступления на чемпионате Европы-1975 в Копенгагене у него лопнула веточка легочной артерии и он едва не умер. Натерпелись тогда страху?

— Перенервничала я жутко. Но даже когда самое страшное осталось позади, напряжение не отступало. После окончания сезона мы на месяц отправились в гастрольный тур по Америке. Помню, приехали в Сан-Диего. Горшкова с Пахомовой поселили в одном корпусе, меня в другом. По соседству расположились темнокожие баскетболисты, которые выиграли какой-то кубок и всю ночь отмечали эту победу. Я сидела в своем номере, запершись на десять замков и тряслась: они все были огромные, ростом под два метра. В общем, ужас! (Смеется.) Вдруг в три часа ночи телефонный звонок из Москвы. У аппарата находился Виталий Смирнов, один из тогдашних руководителей Спорткомитета: «Лена, как у вас дела?» — «Все хорошо, скоро домой собираемся». — «Как Саша?» — «Нормально, катается». — «Катается, да? А ты можешь позвать его к телефону?» Начинаю объяснять, что на дворе уже ночь, идти далеко. Смирнов настаивает: «Позови, пожалуйста, меня с ним не соединяют». Я в составе делегации была тогда старшим тренером, все звонки шли только через меня.

Делать нечего, бегу по темной улице к Горшкову, тащу его к себе в номер. Сначала с ним поговорил Смирнов, потом председатель Спорткомитета Сергей Павлов. Оказывается, в Союзе прошел слух, что Саша умер. И кто-то в правительстве дал задание нашим руководителям проверить и доложить обстановку. Приезжаем через два дня в Оттаву. Поздно вечером возвращаемся после выступления в отель. Снова звонок: «Елена Анатольевна, как там Саша? Можно его к телефону?» И так продолжалось на протяжении всего тура.

— Вижу, что опекали вас в то время серьезно, хотя, например, воспрепятствовать побегу Белоусовой с Протопоповым власти все равно не смогли. Лично вы ощущали на себе всевидящее око спецслужб?

— Компетентные органы в те годы работали просто потрясающе. Они точно знали, кто намерен уехать за бугор, а кто такого желания не испытывает. Я ведь даже в лихие 90-е, когда все, кто мог, подались на заработки, Россию не покинула. Осталась здесь одна, да еще Алексей Мишин в Питере. Объясню вам почему. Я начала выезжать за границу с 15 лет и особо на чужбину не рвалась. Была уже почти везде, все видела. Ко всему прочему, я числилась в спортобществе «Динамо», министр внутренних дел Щелоков лично принял меня в службу охраны Кремля. Числилась майором, потом пошла еще выше. А что касается Белоусовой с Протопоповым... Знаете, я не думаю, что они сильно выгадали от своего переезда. Здесь эта пара была любима болельщиками, обласкана властями. А там живет всеми забытая и без денег. Оба больные, Олег не так давно перенес микроинсульт.

— Людмиле Пахомовой повезло меньше, чем партнеру, ее заболевание оказалось фатальным. Говорят, если бы она оставила тренерскую работу и посвятила себя лечению, жизнь ей можно было бы продлить.

— Я не верю в это. У Милы была тяжелейшая форма рака, ее и так держали при жизни очень много лет. Она пережила две клинические смерти, и каждый раз ее возвращали с того света. Пахомовой постоянно вырезали лимфоузлы — то в одном месте, то в другом, она очень мучилась. Но как только ее выпускали из больницы, снова бралась тренировать. Помню, меня вызвал председатель Спорткомитета Павлов. Я тогда как раз ехала в Канаду консультировать местных фигуристов в обмен на какого-то гуру из горнолыжного спорта. Павлов попросил выяснить, можно ли там вылечить Милу. Дал выписку из истории болезни, диагноз. Наказал строго-настрого: если порекомендуют какие лекарства — нет вопросов, все необходимое будет куплено. Но канадцы, как и наши врачи, развели руками. Такие заболевания тогда не лечили. На сборах в Таллине Мила потеряла сознание, в легких начало хлюпать. Врачи сказали: все, это неоперабельно. Последние дни она еле дышала, задыхалась. Жуткая история...

— Прошу прощения за бестактность, но ведь и у вас был сложный период по части здоровья.

— Это было в 1990 году, я только-только справила пятидесятилетие. Вдруг обнаружила в груди какую-то припухлость вроде шарика. Долгое время я не обращала на нее внимания, потом как будто услышала сверху: «Ну-ка быстро иди к врачу!» Мне вообще по жизни часто слышатся такие вот голоса… Я была хорошо знакома с Николаем Трапезниковым — академиком, знаменитым онкологом. Созвонилась с ним, он пригласил на прием. Осмотрел меня, говорит: «Завтра в 7 утра на операционный стол». А я чувствую себя как скаковая лошадь, у меня через пять дней первенство Европы в Ленинграде. «Какая операция? — удивляюсь. — Давайте вот я вернусь с чемпионата, тогда и посмотрим». «Если поедешь — умрешь, — пожимает он плечами. — Но если согласишься, прооперирую тебя, как собственную жену». Сам Трапезников, кстати, давно умер, а вот супруга его до сих пор жива.

Пришлось соглашаться. Прооперировал он меня с эстетической точки зрения безобразно. Ободрал и спину, и ребра. Потом началось тяжелейшее облучение, «химию» назначать он мне не стал. Сделали четырнадцать сеансов, потом еще семь. Уровень лейкоцитов ушел почти в ноль, из больницы я вышла совершенно никакая. И тут решающую роль сыграла моя немецкая кровь. Включилось рациональное сознание, я скомандовала себе: «Давай поднимайся, хватит этих слюней и соплей!» Встала с кровати, пошла и тремя месяцами позже вместе с Владимиром Котиным уехала на короткий срок работать в Америку. Ставила там танцы, было очень тяжело. Как только вернулась домой, сразу свалилась. Но потом потихоньку-полегоньку оклемалась. Нагружала себя, заставляла работать и пришла в форму.

— Какие чувства охватывают человека, когда он узнает столь страшный диагноз?

— Сначала я просто не поверила: казалось, все это происходит не со мной. Но когда смирилась с ситуацией, паники все равно не было. Я просто поменяла образ жизни. Как только возникала какая-то нервная ситуация, уходила в сторону. Если случалась физическая перегрузка, старалась компенсировать ее дополнительным отдыхом. Приходила днем домой и сразу ложилась спать. Болезнь расчертила мою жизнь на две части: сейчас я очень четко понимаю, что мне нужно, а что нет. Страх являлся только ночью. Но поскольку я и до этого испытывала ночные кошмары по поводу чемпионатов мира и Олимпийских игр, то уже умела их изгонять. Ко всему прочему, у меня с инсультом лежала мама… Из Театра Моссовета позвонили домой и спросили: «Таня, Лена еще жива?» Мама сразу хлопнулась в обморок. Я же ей, естественно, ничего не сказала. Соврала, что надолго уезжаю в Америку, а сама в это время находилась в больнице.

На второй день после операции ко мне приехал Шура Ширвиндт, мой близкий друг. А у меня, поскольку тело кромсали по кусочку, все туловище заковано в гипсовый панцирь. В том числе и рука, она тоже была поражена метастазами. Я просила никого в палату не пускать, чтобы меня не видели в таком состоянии. Но Ширвиндту дать от ворот поворот не могли. Он заходит, я сижу ем. Шура говорит: «Вот баба, даже рак не берет». (Смеется.)

— Давайте сменим тему на что-нибудь более духоподъемное. Скажем, вы всегда очень элегантно одевались. Тяжело было поддерживать марку в эпоху тотального дефицита?

— Из всех своих заграничных поездок я старалась привезти хотя бы одну красивую вещь. Помогала и дружба с Леной Брежневой — дочерью Якова Брежнева, родного брата Леонида Ильича. Они всегда заказывали меха в магазине на Кутузовском проспекте. С помощью Лены я купила все свои лучшие шубы. Кроме того, моя мама фантастически шила. Первое мое пальто она сшила из китайских одеял. Потом нашла где-то в театре кусок кожи и пустила ее на кант. У нас была швейная машинка «Зингер», оставшаяся от бабушки. Она и сейчас стоит в квартире как предмет антиквариата. Потрясающий приборчик, прошивал как толстые одеяла, так и тончайший шелк. В сундуке у мамы хранились старые корсеты на китовом усе, они тоже периодически шли на пальто.

Иностранные тренеры на моду особого внимания не обращали. Они, как правило, приходили на каток в спортивных костюмах и куртках. Зато мы, приезжая за границу, первым делом мчались по магазинам одежды. Западные коллеги все время удивлялись: «Зачем вам это, вы ведь и так прекрасно одеты?!» Знали бы они, какой ценой все это собиралось… Существовало даже негласное указание поменьше показывать нас с Тарасовой по телевизору, поскольку мы постоянно меняли шубы. Говорили, что простой народ это раздражает.

— Вы что же, получали недовольные письма?

— Письма приходили разные. Помню, пришло письмо из маленького сибирского городка от родственницы князя Голицына. Та писала, что у нее хранятся фамильные драгоценности, которые она хочет продать только мне. Я заинтересовалась, договорилась о встрече. У корреспондентки не хватало на билет, пришлось отправить перевод. Она приехала, открыла привезенный мешок — и от неописуемой красоты у меня перехватило дыхание. Естественно, я купила. Пришлось даже денег занять, потому что у меня нужной суммы не набралось. Представляете, вот вам дворянская судьба! Это был 1987 год или что-то около того. Получается, она семьдесят лет ждала, прежде чем вытащить семейные драгоценности из чулка.

Но были и другие почтовые отправления. Однажды я получила послание из тюрьмы. Его передали из «Динамо» после того, как оно прошло все этапы досмотра. «Ты, лахудра, — обращался ко мне неизвестный автор. — Если в следующий раз появишься без своей шапки, я приду и тебя распишу». Дело в том, что у меня была шапка из рыси, которую я надевала на все соревнования. Отправитель письма поспорил с кем-то, что во время телетрансляции я появлюсь на экране именно в ней, а я как назло сняла шапку.

— Знаю, с появлением рысьей шапки связана отдельная история.

— Я вернулась из очередных гастролей по Америке и привезла себе оттуда джинсы Levi's. По окончании сезона мы обычно совершали турне по Советскому Союзу. И вот представьте себе: Барнаул, мартовский вечер. Все мои ученики выступают во втором отделении, я в темноте иду из гостиницы во Дворец спорта. Преодолеть нужно было всего метров пятьсот. Вдруг вижу, меня преследует какой-то парень. Ускоряю шаг, он за мной. Почти бегу к служебному входу, он не отстает. У самых дверей настигает, я оборачиваюсь, уже готовая к драке, и вдруг слышу: «Чайковская, снимай штаны!» В полной барнаульской тьме я понимаю, что пришла моя смерть. А он вдруг говорит: «Вот!» — и достает шкуру рыси, цельную, с лапами и мордой. Я совсем немею от страха. И вдруг слышу: «Давай меняться. Ты мне джинсы, а я тебе — это». Несмотря на весь ужас положения, я быстро смекнула, какое сокровище он мне предлагает. «Ну не здесь же. Приходи завтра ко мне в номер, там и поменяемся», — отвечаю. На следующий день этот парень пришел и шкуру принес. Отдал мне ее, а я ему — свои джинсы, предварительно отпаренные. Из этой рыси мне и сшили шапку, которую я потом носила много лет. Сейчас она стоит в витрине спортивного магазина, расположенного на первом этаже нашей школы, — можете посмотреть!

— Вы упомянули имя бывшего министра внутренних дел СССР Николая Щелокова, курировавшего спортобщество «Динамо». Правда, что он был большим поклонником фигурного катания?

— Николай Анисимович действительно очень любил наш вид спорта, регулярно принимал меня и моих ребят — Пахомову с Горшковым, Линичук с Карпоносовым, Зуеву. С Мариной однажды произошел смешной случай. Она только начала кататься с Андреем Витманом, как Щелоков пригласил нас к себе. И вот представьте: идет официальный прием, на котором присутствует в числе прочих и союзный генералитет. Министр в торжественной обстановке раздает погоны, говорит Зуевой: «Ты будешь прапорщиком!» А та в ответ вдруг заявляет: «Прапорщиком быть не хочу». Представляете, самому министру! Генералы аж охнули. Но Щелоков только посмеялся: он вообще был достаточно демократичный человек. Очень хорошо относился к нам и Юрий Андропов, который возглавлял КГБ и тоже курировал «Динамо». Я знала всех его заместителей — Пирожкова, Агеева... Имела личный выход на министра, хотя пользовалась им нечасто. Однажды пошла просить за Володю Ковалева, которого не хотели выпускать за границу. После моего обращения вопрос решили моментально: Ковалев выехал и с ходу выиграл чемпионат мира.

А вот Брежнева я видела лишь пару раз. Помню, однажды он присутствовал на каких-то показательных выступлениях. Шел парад-алле: фигуристы выстроились на льду, тренеры — вдоль бортика. Вдруг мы видим, что генсек из правительственной ложи делает какие-то жесты, как будто мух гоняет. Вокруг паника, никто ничего не понимает. Через несколько минут из ложи спускается адъютант Брежнева, объясняет причину суматохи: «Флаг Роднину загораживает!» Ирка-то у него любимицей была, а тут ее вдруг не видно. Она же маленькая...

— Многие из ваших бывших подопечных стали тренерами.

— Не все желали становиться наставниками, но потом все-таки вступали на эту стезю. И честно говоря, я горда, что не отбила у учеников охоты быть тренерами. Те же Линичук с Карпоносовым превратились в классных специалистов, хотя в конце у нас были сложные отношения. В 1990 году они даже накатали на меня телегу руководству «Динамо». У меня тогда только прошел 50-летний юбилей, потом случилась операция — в общем, полный компот. Вот ребята и выступили: мол, Чайковская старая, нужна свежая кровь. Сейчас-то им самим около шестидесяти, и оба работают как ни в чем не бывало. Я им иногда напоминаю об этом случае. (Смеется.)

— Линичук с Карпоносовым, слышал, по-прежнему на вас обижены.

— Просто я своими руками поменяла их на Воложинскую со Свининым. Видела, что Карпоносов уже идет вниз, хотя они с Наташей говорили, что хотят продолжить карьеру. Но затягивать решение вопроса было опасно: сзади поджимали Бестемьянова с Букиным, которых тренировала Татьяна Тарасова. На чемпионате Европы в 1981 году мы еле-еле унесли от них ноги, а с мирового первенства я ребят сама сняла. Заявила вместо них новую пару, и та с ходу стала пятой. Такие вещи тренер должен видеть и реагировать моментально: подняться на вершину очень трудно, а скатываешься в момент. И жалости тут никакой быть не может.

— Ваши жизненные пути с Татьяной Тарасовой складываются очень похоже. Вы обе очень рано закончили собственную спортивную карьеру и весь свой талант вложили в тренерскую работу. Для вас самой Тарасова — конкурентка не на жизнь, а на смерть или вы видите в ней родственную душу?

— По-моему, вы первый человек, который решился провести параллель между нами. (Смеется.) Спору нет, Тарасова — очень хороший тренер. Но в отличие от меня ей эта судьба была предначертана, досталась в наследство от отца. Ее отдали в фигурное катание только потому, что в то время женского хоккея не было. Иначе бегать бы Татьяне за шайбой с клюшкой. Она с самого начала собиралась стать тренером. Знаю, ходят разговоры, что мы с Тарасовой находимся в контрах. Это неправда, у нас хорошие отношения. Я ведь ее даже непродолжительное время тренировала, потом наши пути разошлись. Однако тепло, которое испытывает учитель к своему ученику, я пронесла через всю свою жизнь. Остальное — о чем пишет желтая пресса и судачат сплетники — меня не слишком интересует.

— Вот уже несколько лет вы возглавляете школу фигурного катания собственного имени. Больше занимаетесь администрированием или непосредственно тренировками?

— Знаете, я только сейчас поняла, каким счастливым было советское время. Я не знала забот, занималась чистым творчеством: подыскивала учеников, придумывала им образы, следила за основными направлениями в мировом фигурном катании. Сейчас же приходится курировать сразу все: от заливки льда до организации сборов и пошива костюмов. С другой стороны, по сравнению с лихими 90-ми нынче рай на дворе. Тогда закрыли школу, которую специально для меня построили в «Динамо». Каток назывался «Два «Ч» — Чернышов Аркадий Иванович и Чайковская Елена Анатольевна.

Я организовала балет «Вундеркинды России», просила помощи, где только могла. Видела по телевизору мало-мальски благообразное лицо и ехала к нему на поклон. Говорила: «Дайте денег!» — и, как ни странно, давали. Потом нашла фантастического человека, Андрея Илиопуло — он нам очень много помогал. Как-то в его присутствии я посетовала, что детям негде тренироваться. «Давайте построим каток», — предложил он. «Давайте», — согласилась я, хотя до этого слышала много таких разговоров. Пошли в мэрию, Лужков нас выслушал, выделил землю. Строили одиннадцать лет — попали в дефолт, потом в экономический кризис. Уже вся эта стеклянная махина была готова, а внутри еще находились песок и балки. И тогда мне показалось, что мы никогда не въедем в этот дворец. Но, видите, все-таки въехали и работаем...

Сейчас, к великому счастью, финансовых проблем у российского спорта нет. Поблагодарить за это нужно нынешние власти, которые вкладывают в развитие спортивных школ огромные деньги. Знаете, всю жизнь я отказывалась вступать в партию. Меня неоднократно пытались заманить — то уговорами, то угрозами, но я стояла на своем. Все разнарядки переводила на спортсменов: они все у меня были с партбилетами, а я — без. Только когда возник вопрос, что стажировки для иностранных спортсменов за рубежом не может проводить беспартийная, пришлось поступиться принципами. Меня приняли в партию, и тут грянул путч. Был в «Динамо» такой тренер по гимнастике, Гальперин, он возглавлял нашу парторганизацию. Прибегает: у вас задолженность по взносам, сдавайте быстрее, сейчас начнутся проверки. Все тут же стали вносить деньги. А через день все закончилось, КПСС закрыли. Так что быть членом партии мне суждено было недолго.

К чему все это говорю? Я доверяю этой власти и не хочу каких-то пертурбаций. Потому что первыми, кто обычно страдает при смене политического курса, бывают тренеры и их ученики.

Досье

Елена Анатольевна Чайковская

  • Родилась 30 декабря 1939 года в Москве. Отец, Анатолий Сергеевич Осипов, — актер Театра имени Моссовета. Мать, Татьяна Михайловна Гольман, — актриса того же театра.
  • Начала заниматься фигурным катанием после Великой Отечественной войны, в 1957 году стала чемпионкой Советского Союза в одиночном катании.
  • После окончания школы поступила в ГИТИС на балетмейстерский факультет, окончила его в 1964 году. Тогда же начала работать тренером, в 1987—1990 годах — главный тренер «Динамо» по фигурному катанию, в 1993—1997 годах — председатель тренерского совета сборной России по фигурному катанию.
  • Самыми известными учениками Чайковской являются олимпийские чемпионы, танцевальные пары Людмила Пахомова — Александр Горшков и Наталья Линичук — Геннадий Карпоносов. Кроме того, у нее тренировались Владимир Ковалев, Владимир Котин, Мария Бутырская. Всего на мировых первенствах ее подопечные завоевали 15 золотых наград.
  • В конце 80-х — начале 90-х годов Елена Чайковская работала над постановкой профессиональных шоу. Ее усилиями в Москве была организована школа «Конек Чайковской», в которой среди прочих тренировались члены национальной сборной Юлия Солдатова и Кристина Обласова.
  • Заслуженный тренер СССР и России, заслуженный деятель искусств России. Награждена двумя орденами Трудового Красного Знамени и литовским орденом Святого Гедиминаса за работу с литовскими фигуристами Маргаритой Дробязко и Повиласом Ванагасом.
  • Замужем за известным спортивным журналистом Анатолием Чайковским.

В следующем номере

Начальник космоса

Анатолий Киселев — о том, как уступил место Руцкому и угодил в почтовый ящик, как японцы помогли заводу Хруничева заработать первый миллион, а американцы с легкой руки Немцова едва не выкупили наше секретное предприятие, за что Ельцин грозил кулаком Чубайсу, а также история про то, почему затопили станцию «Мир». Читать >>

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера