Архив   Авторы  

Нападающий
СпортСпецпроект

Борис Майоров — о диктаторских замашках Анатолия Тарасова и дружеском плече Николая Озерова, о «советском крючке», эмигрантских посиделках и питейных рейдах московских армейцев вдоль по Питерской, а также о том, как Виктор Тихонов спасал родное пепелище и кто уговорил Зинэтулу Билялетдинова возглавить сборную







 

Бориса и Евгения Майоровых болельщики всегда воспринимали вместе. Несмотря на внешнюю непохожесть, хоккейная двойня была неразлучна — играла в одной тройке и в московском «Спартаке», и в сборной СССР. Когда известного спортивного комментатора Евгения Майорова не стало, Борис согласился заменить брата. Выходит, они и на ниве тележурналистики оказались вместе.

— Борис Александрович, вы пробовали себя в разных ипостасях — были игроком, тренером, ходили в подающих надежды ученых, потом занялись спортивной журналистикой, написали книгу, сейчас являетесь функционером. Какая из этих ипостасей вам больше по сердцу?

— Конечно, мне бы хотелось, чтобы люди прежде всего помнили меня как нападающего московского «Спартака» и национальной сборной. Хотя смена деятельности благотворно сказывалась на моей карьере, я достаточно легко находил себя практически в любом новом деле. Но почти все мои занятия так или иначе связаны с хоккеем. Правда, я окончил МАТИ, но по специальности не отработал ни дня.

— Публика незнакома с инженером Майоровым, зато прекрасно знает братьев-хоккеистов Бориса и Евгения. Кроме того, в вашей семье было еще три сестры. Родителям приходилось непросто?

— Сестры были значительно старше нас с Женькой. Вера родилась в 1921 году, Анна — в 1924-м, Галина — в 1925-м. Мама практически не работала, вела хозяйство и занималась детьми. Весь ее рабочий стаж составлял лет пять-шесть, не больше. Семью обеспечивал отец: богатеями мы не были, но на жизнь денег хватало. Он родился в Костромской области, сейчас его деревня называется Белово, а раньше именовалась Подорванкой. Отца взяли в Москву в мальчики — так до революции назывались подростки, которых отправляли в услужение. Однако он сумел получить образование, выучился на счетовода. Заводить семью в столице не стал, за женой приехал в родную деревню, там они с матерью и расписались. Работал отец в облфине, потом перешел в Министерство финансов РСФСР. Последние годы был главным бухгалтером административно-хозяйственного управления.

Жили мы в Сокольниках, там целый район состоял из одно- и двухэтажных деревянных домов. В царское время это были дачи высокопоставленных вельмож. В этих местах дворяне тешили себя соколиной охотой, отсюда и название. После революции все дома заселили рабочим людом. Я помню еще помещицу Спиридониху, бывшую хозяйку этих дач. Ей оставили половину дома, и она быстро ассимилировалась в новой среде: запросто ходила в гости, охотно приглашала к себе.

Дома были старые: удобства во дворе, готовили на керосинке. В Сокольниках около метро находилась керосиновая лавка, мама посылала нас туда с братом. Заодно нужно было заглянуть и в булочную по соседству. Помните фильм «Место встречи изменить нельзя»? Эпизод, где бандиты под дулом пистолета заталкивают Шарапова в автофургон с надписью «Хлеб», снимался как раз рядом с ней. У каждого дома был свой огород, где выращивали овощи. Осенью родители обязательно стаскивали в погреб мешки с картошкой, бочку квашеной капусты, прочие маринады. В их сборе и засолке обязательно принимали участие и мы, дети. Равно как и в заготовке дров на зиму, это являлось одной из наших обязанностей.

Публика во дворе была очень разношерстная, едва ли не половина отсидела за воровство и хулиганство. Но были и другие соседи. На первом этаже нашего дома жили братья-спортсмены — Виктор Павлович и Михаил Павлович. Первый играл правым крайним в футбольной команде «Динамо». Мы с Женькой постоянно просили его взять нас с собой на матч, иногда он соглашался. Тогда мы, счастливые, подхватывали его фибровый чемоданчик с формой — это была большая честь! — и все вместе ехали на метро в Петровский парк на игру.

Вскоре после начала войны, в сентябре 1941-го, отец отправил нас в родную деревню. Там было свое подсобное хозяйство — корова, куры, огород, так что жили мы лучше, чем в Москве. Помню, мы с братом дразнили корову, она вдруг погналась за нами и оторвала Женьке хлястик на пальто. Он, бедняга, перепугался, потом два дня из дому не выходил.

Через несколько месяцев отец ушел на фронт. К счастью, его на передовую не послали. Он находился во втором эшелоне, служил в финансовой части и на передний край ездил, только чтобы отвезти зарплату высшим офицерам. Тем не менее, оттрубил три с лишним года, приехал домой только после войны. Мы вернулись в Москву раньше, летом 1943-го. Это было тяжелое время, самый разгар карточной системы. Работали в нашей семье только две старшие сестры, остальные считались иждивенцами. Всю зиму мы с братом пролежали под отцовским тулупом на кровати в нашем нетопленом деревянном доме. Соседские пацаны приходили под окна, звали на улицу, а нам и выйти не в чем было. Зато у нас имелись коньки. Мы с Женькой нашли их на чердаке. Никто так и не смог объяснить, откуда взялись эти ржавые конькобежные лезвия. Впрочем, куда более важным был другой вопрос: как их делить? Решили просто — по коньку на брата. Лезвие прикручивали к валенкам и шли на улицу. Оттолкнешься одной ногой и скользишь. Еще круче было уцепиться железным крючком за кузов грузовика и ехать вслед за ним. Через год, уже не помню где, добыли другие коньки. Это были так называемые гаги, с полукруглыми лезвиями. И только лет в 13—14 нам купили первые настоящие коньки с ботинками.

Катались, как я говорил, прямо по дорогам. От грузовиков снег на них был плотный, укатанный — ехать одно удовольствие. Потом стали ходить на каток в Сокольниках. Вход был платный, но забор в те годы еще не поставили. Это сделали позже, когда я учился в 9—10-м классе. За безбилетниками следила милиция, но мы все равно умудрялись просочиться. Прикручивали коньки к валенкам и катались по кругу. Существовала особая система, как правильно прикрепить лезвие к обуви, чтобы оно не болталось, — с помощью веревки и разных палочек. Но была и оборотная сторона медали: натянутая бечевка разрезала войлочную поверхность валенка, как ножом. Отец всякий раз ругался, когда был вынужден нести нашу обувку в сапожную мастерскую, чтобы наложить очередную кожаную заплату.

— Он был строгим человеком?

— Строгим. Ремень в руки брал часто. Помню, играли мы во дворе в хоккей, только русский — с мячом. Клюшки были самодельные, из проволоки. Я ударил по мячу и случайно разбил окно на кухне. Хорошо еще, рамы были двойные, и внутреннее стекло осталось целым. Отец пришел с работы, увидел — разозлился страшно. Запер дверь и не пускал меня домой до полуночи. Я на улице чуть не замерз. Чтобы хоть немного согреться, с ноги на ногу прыгал. Потом приложил ухо к входной двери, слышу голос матери: «Ну хватит, сколько можно мальца на морозе держать. Околеет же вконец!»

По-настоящему спортом мы с Женькой занялись поздно, лет в 14. Решили записаться в спартаковскую секцию хоккея с мячом. Привел нас приятель из соседнего двора, Боря Горелик, который там уже занимался. Главным тренером в ту пору работал Владимир Степанов. «Кататься-то умеете?» — строго спросил он. «Умеем», — потупились мы, поскольку катались не очень хорошо. Ситуацию спас Горелик. «Да вы знаете, какие они мастера!» — принялся он нахваливать нас. И тренер махнул рукой...

— Почти все послевоенное поколение с одинаковым успехом сочетало игру на высшем уровне в футбол и хоккей. Правда, что эта традиция прервалась именно на вас?

— Не стал бы утверждать столь категорично, хотя доля правды в этом имеется. Дело в том, что я очень любил оба этих вида спорта. Зимой играл в русский хоккей, а как только таял лед, начинал гонять футбольный мяч. Прошло несколько лет, из юношеского возраста я вышел. Но команды мастеров по русскому хоккею в «Спартаке» не было, и, чтобы сохранить клубу подающего надежды футболиста, меня зачислили в команду по хоккею с шайбой. Осенью 1956 года тренеры решили серьезно омолодить состав и перевели меня в «основу». Так получилось, что я стал хоккеистом. Но футбол не бросил, продолжал играть на довольно серьезном уровне, например в чемпионате Москвы. Больше того, время от времени мне устраивали смотрины. На матчи с моим участием Степанов приглашал Николая Старостина и Никиту Симоняна, которые руководили командой мастеров. Однако я им не приглянулся. Знал, что меня будут просматривать, волновался и всякий раз играл неудачно.

Так меня и мотало между футболом и хоккеем. Уже став бронзовым призером хоккейного первенства мира, я снова получил приглашение сыграть за футбольную команду. Думал, что предстоит выступить в дублирующем составе, и вдруг узнаю: речь-то идет об «основе»! Вышел в двух матчах — против «Пахтакора» и «Кайрата», обедни вроде не испортил. Кстати, именно тогда и зародился знаменитый клич «Шай-бу! Шай-бу!», который сейчас знают на всех стадионах мира. Болельщики, увидев на поле хоккеиста, решили подбодрить его таким оригинальным способом. Получается, я являюсь соавтором этого клича (смеется).

Но это так, отступление от темы. Спустя несколько дней «Спартак» должен был отправиться на выездные матчи. Собирался в поездку с командой и я. Вдруг узнаю: Старостина и Симоняна вызывали куда-то наверх и устроили им нагоняй за то, что они меня переманивают. Дескать, Майоров — уже известный спортсмен, оставьте его в покое. И вообще была дана установка: не надо больше никакого совместительства. Пусть хоккеисты занимаются хоккеем, а в футбол играют футболисты. Так на мне все и закончилось.

— На старых фотографиях вы похожи на молодого бычка: нос приплюснут, глаза горят. Того и гляди ногой землю рыть будете.

— Нос у меня приплюснут из-за перелома, хоккейным мячом попали. Пошел в районную поликлинику, а врач оказался на больничном. Меня отправили в другое место, но до него я так и не дошел — поленился. Потом, спустя много лет, все-таки пришлось делать операцию — искривленный нос не мог дышать. Проблему врачи устранили, но внешний вид улучшить не смогли. Надо было, конечно, пойти к хирургу, да все времени не было. К тому же никто не мог дать гарантии, что травма не повторится. В те времена ведь не было ни защитных масок для полевых игроков, ни визоров.

А что касается характера, тут вы правы: я был несдержан, горяч и азартен. Ни в одном деле не мог уступать. Даже в картах. Когда мы играли с женой, постоянно ругались. Поражения просто выводили меня из себя. Из-за этого возникали сложности и в отношениях с братом. Мы же двойня, в детстве дело часто доходило до драки. Да и в командах мастеров тоже случались эксцессы. Однажды мы даже в сборной сцепились, начали друг на друга замахиваться клюшками на скамейке запасных. Дело было на чемпионате мира 1961 года в Швейцарии. Играли против сборной ГДР, и нашему звену во главе с центрфорвардом Вячеславом Старшиновым никак не удавалось отличиться. После одной из смен Женька вдруг попер на меня, я ответил. В итоге чуть не подрались, наставник сборной Аркадий Чернышев был вынужден отправить нас в раздевалку. Сидим, дышим тяжело, друг на друга не смотрим — а матч-то идет! Говорю: «Пошли, надо извиниться». Но Женька уперся и ни в какую: мол, он не виноват. Насилу его уломал...

Случались проблемы и с судьями. Они меня частенько удаляли, хотя — вот как на духу! — ни одного арбитра я не оскорбил. Да тогда и время было совсем другое. Невозможно даже представить, чтобы кто-то обратился к рефери на ты. А уж чтобы обматерить — и подавно. Обращались к людям в полосатой форме уважительно: «Товарищ судья». За каждый кривой взгляд могло последовать наказание.

— Правда ли, что ваш брат из-за фамильной несдержанности был вынужден завершить карьеру в сборной? Будто бы тренеры начали ему высказывать претензии, а он обиделся и ушел, хлопнув дверью.

— Дело было не совсем так. Мы выступали в Америке на традиционном новогоднем турнире — Мемориале Брауна. А Женька тогда страдал от хронической травмы, у него был привычный вывих плеча. В игре он столкнулся с кем-то из соперников, и сустав у него в очередной раз вылетел. Врач, конечно, вставил его на место, но чтобы плечо хоть немного зажило, требовалось несколько дней покоя. Перед матчем с канадцами, который нам нужно было обязательно выиграть, чтобы занять первое место на турнире, Тарасов объявляет состав. Брат встает, говорит: «Я не могу играть». Тарасов — в крик: «Играй через боль. Ты же мужик!» Женька повторяет: «Да не могу я играть. Физически не удержу клюшку в руках». Так на лед и не вышел... После этого случая его и перестали вызывать в сборную. Тренеры посчитали, что он не проявил должного мужества.

— Роль Тарасова в успехах советского хоккея оценивают по-разному. Одни называют его гением, другие утверждают, что без напарника Аркадия Чернышева он ничего бы не добился.

— Знаете, каждый год 10 декабря, в день рождения Тарасова, я прихожу на его могилу. Кладу цветы и прохожу дальше, на могилу Жени — в этот же день умер мой брат. Они лежат рядом, на центральной аллее Ваганьковского кладбища. Должен сказать, что Анатолий Владимирович внес огромный вклад в становление и развитие нашего хоккея. Он велик хотя бы потому, что оставил после себя наследство. Например, печатные труды, хотя сейчас они могут показаться спорными. В России были и другие знаменитые тренеры — Эпштейн, Пучков, Бобров, но никто из них такого наследства после себя не оставил. Тарасов был очень творческим человеком, он не давал покоя ни себе, ни подопечным. Под его руководством хоккеисты переживали интересную трансформацию. Пока играли, костерили его, как могли: мол, диктатор, паразит. Но стоило ребятам закончить карьеру, как отношение к тренеру тут же менялось. Все к нему обращались за помощью, и ко всем он относился по-доброму, старался помочь. «Да нет, это великий человек!» — звучало теперь в его адрес.

С другой стороны, в работе Тарасов был слишком эмоционален, что иногда шло во вред делу. Он терял нить управления командой, так несколько раз случалось в ЦСКА. А в сборной-то — не забывайте! — он не был главным тренером. Эту должность занимал Аркадий Чернышев, Тарасов был только его помощником. Но они сразу поставили дело так, что на тренерском мостике не было ни главных, ни второстепенных. Игрой всегда руководил Чернышев — человек очень уравновешенный, хотя и немного консервативный. Сидя на скамейке запасных, мы практически не чувствовали его настроения. Зато Тарасов буквально кипел, обращался то к одному, то к другому. Многие его фразы стали крылатыми, например: «Пас только на советский крючок!»

Через нагрузки Анатолия Владимировича нужно было пройти. Те, кому это удавалось, становились великими хоккеистами. Посмотрите, скольких ребят он воспитал. Взять того же Третьяка... Тарасов ему сказал: «Выживешь — будешь игроком!» И ведь действительно, Владик проводил в день по два матча. Утром играл за молодежную команду, вечером — за первую мужскую ЦСКА на первенство Москвы. Мишаков, Харламов, Лутченко, Лебедев, Анисин, Бодунов — это все тоже воспитанники Тарасова. Гену Цыганкова он привез дохляком из Хабаровска и сделал одним из лучших защитников мирового хоккея. Или же Володя Петров... Я совсем не уверен, что он стал бы серьезным игроком, если бы остался в «Крыльях Советов». С другой стороны, многих своими нагрузками Тарасов погубил, это тоже правда.

— По поводу горячности Тарасова... Вы ведь участвовали в знаменитом матче между ЦСКА и «Спартаком», когда он на глазах у Брежнева увел команду в раздевалку?

— Это у него эмоции сыграли, точно вам говорю. Я абсолютно уверен, что в тот момент он просто забыл о присутствии генсека. Тарасову казалось, что его команду засуживают, вот он и отреагировал. Уже через несколько минут он наверняка осознал свою промашку. Но изменить ситуацию уже не мог: сказал «а», говори и «б». Да и признавать свою ошибку Анатолию Владимировичу было не с руки. Тогда ведь что произошло? По правилам того времени в середине каждого периода команды должны были меняться воротами. На табло в «Лужниках» еще горели какие-то десятые доли секунды, когда армейцы забили нам гол. Но время матча берется по контрольному секундомеру, и, по мнению хронометриста за судейским столиком, оно уже вышло. Вот и пошли споры, которые вылились в паузу на 35 минут. Честно сказать, «Спартаку» она была только на руку. Мы находились под серьезным давлением, ЦСКА просто прижал нас к воротам. Перерыв пришелся очень кстати. Мы неспешно катались по льду, отдыхали, а у бортика в это время кипели разбирательства между Тарасовым и судейской бригадой. В итоге арбитры оставили свой вердикт в силе, и через полчаса встреча продолжилась. Но атакующий порыв армейцев уже потух, и мы без особого труда довели матч до победы.

— Вашему перу принадлежит книга «Я смотрю хоккей». Как возникла идея ее написания, ведь на тот момент вы были еще действующим хоккеистом?

— Стать автором книги предложил мой друг, известный журналист Евгений Рубин. Перед чемпионатом мира-1969 я был травмирован и в Стокгольм на турнир поехал в составе туристической группы. Смотрел за матчами со стороны, много общался, анализировал. После возвращения мы с Женей регулярно встречались, я наговаривал свои мысли на диктофон, он оформлял их в виде литературного текста. Что-то дополнял от себя, потом мы обсуждали написанное, иногда спорили. Книгу, кстати, долго не печатали. Она лежала в издательстве «Молодая гвардия» почти год. Я не очень интересовался ее судьбой, своих дел хватало. Потом спросил у Рубина, что да как. Оказалось, руководство издательства попросило рукопись доработать. Мол, патриотическая линия плохо выписана, воспитательного посыла не хватает. А я всю жизнь выступал против лозунгов! Был комсомольцем, членом партии, капитаном команды, но кричать на каждом углу «Вперед за Родину!» мне казалось глупым. «Что же делать?» — растерялся я. «Ничего менять не станем, — прозвучал ответ. — Буду пробивать». И действительно, буквально через месяц после этого разговора книга пошла в печать без дополнительных правок. Сумел-таки Рубин найти веские аргументы для начальства.

Сейчас-то я понимаю, чего оно так испугалось. В книге немало места уделялось рассказу о встречах с русскими эмигрантами за рубежом. Люди попадались самые разные: кого-то во время войны немцы вывезли для принудительных работ, кто-то попал в плен и потом сам решил не возвращаться. Сильное впечатление произвело на меня знакомство с духоборами — религиозной сектой на юго-западе Канады. Они соблюдали тот же уклад и обряды, что и предки, жившие за сто лет до этого. Хорошо помню их старейшину Ивана Ивановича. Он долго рассказывал о строгих правилах, которых придерживаются духоборы. А потом сел с нами за стол и так набрался! (Смеется.) Или русских стариков, которые жили в эмиграции по много десятилетий. «Сынок, дай я тебя обниму. В последний раз родину поцелую!» — тянулись они к нам. Разве можно такое вычеркнуть...

— Не боялись общаться с эмигрантами? Ведь бдительное око КГБ сопровождало советских граждан повсюду.

— Не боялся. В конце 1970-х Рубин эмигрировал в США, а в январе 1980-го в качестве руководителя делегации я повез сборную СССР за океан. Перед Олимпиадой в Лейк-Плэсиде мы должны были провести несколько товарищеских матчей. После игры в нью-йоркском «Мэдисон-сквер-гардене» выходим всей группой в холл, а там Женя стоит. Народ чуть ли не врассыпную бросился, только бы не быть замеченным рядом с «отщепенцем». Я же к Рубину — с распростертыми объятиями, друг все-таки. Был и другой хоккейный деятель — Сергей Левин, или, как он сам себя называл, Серж Ханли. Бывший журналист из Ленинграда, который после эмиграции стал спортивным агентом. Мы с ним тоже не прекращали общаться, я ему во время турниров за рубежом билеты на матчи доставал.

— Досье, которое наверняка велось на вас в соответствующих органах, никогда не видели?

— Мне было бы очень интересно взглянуть на него. Расскажу вам одну историю, она многое объясняет. В 1966 году мы с женой поехали по туристической путевке в Финляндию. Сначала я был категорически против. «Чего мы у финнов не видели? — недоумевал. — Сборная только в прошлом году выступала там на чемпионате мира!» Но в итоге супруга меня уломала. В программе визита было четыре города: Лахти, Хельсинки, Тампере и Турку. Только пересекли границу, в купе входит девушка. На чистейшем русском языке говорит: «Здравствуйте, я буду вашим гидом». Я был в полной уверенности, что это наша соотечественница, которая сопровождает группу от «Интуриста». Оказалось, нет, Ирина — финка, просто отец у нее из России. Мы с ней подружились, продолжаем поддерживать отношения до сих пор. И вот как-то, уже в наши дни, она вдруг говорит: «Знаете, ваша фамилия упоминается в досье, которое вел на меня КГБ». Выяснилось, что она получила доступ к своим документам и обнаружила там знакомое имя. Выходит, все контакты с Ириной четко фиксировались компетентными органами. Думаю, в моем личном деле интересных фактов можно найти еще больше.

— Вы дружили с комментатором Николаем Озеровым. Вас сблизили спартаковские корни?

— Именно так. Наша тройка Евгений Майоров — Старшинов — Борис Майоров появилась в сезоне 1958/59, и Озеров был первым, кто взял у нас интервью. У меня с ним были очень теплые, доверительные отношения. И несколько раз Озеров мне очень серьезно помог. На том самом чемпионате мира 1969 года, когда из-за травмы я в сборной не играл, но все равно каждый день приходил в раздевалку команды. И вдруг как-то встречаю в коридоре одного из руководителей делегации, который говорит: «Ребята просили, чтобы ты к ним больше не приходил». Я в шоке: что такое, почему? Оказывается, кто-то распространил информацию, что я раскритиковал игру сборной. И Озеров специально звонил в московский офис ТАСС, чтобы оттуда прислали дословную распечатку моего интервью. Когда текст был прислан в Стокгольм и передан Чернышеву с Тарасовым, я был реабилитирован. Хотя ходить в команду я после этого все равно перестал...

— В своей книге вы открыто рассказываете и о нарушениях режима хоккейными звездами тех лет. Коллеги по сборной не обижались?

— Но ведь это тоже часть жизни спортсмена. Те же армейцы пили очень много, тягаться с ними было невозможно. Даже если бы я регулярно «тренировался», вряд ли бы выдержал (смеется). В те редкие дни, когда ребята не находились на сборах и не проводили матчи, они совершали настоящий рейд по питейным заведениям. Начиная с Белорусского вокзала, шли вниз по всей Ленинградке и заходили практически в каждый кабак. Или шли от Манежа вверх по улице Горького. Причем заранее договаривались, что будут пить: сегодня — шампанское, в следующий раз — водку.

После чемпионатов мира была другая традиция. Сегодня прилетели, завтра — обязательно баня. Проставляются те, кто только что получил звание заслуженного мастера спорта. Из Центральных бань направлялись прямиком в гостиницу «Армения», где был ресторан с очень приличной армянской кухней. Шли всем коллективом: молодые оплачивали, а более опытные сидели генералами.

— Когда вы в середине 70-х уехали в Финляндию работать тренером, языковой барьер сильно мешал?

— У меня был переводчик, отец той самой Ирины. Он приходил на тренировки и выезжал на матчи. Кроме того, сразу после приезда я взял несколько уроков финского языка и вскоре говорил на нем вполне прилично. Я и сейчас многое помню.

Финский хоккей в то время — это вообще отдельная история. Он был чисто любительским. Вся команда днем работала, а вечером приходила на тренировку. Понятно, что порядочную нагрузку я дать не мог. Иначе ребята на работу бы не встали и на следующей тренировке на коленях ползали. Или другая проблема. За полчаса до выезда на гостевой матч звонит игрок: мол, его с работы не отпускают. И все, ничего не поделаешь. Нужно перекраивать состав на ходу.

Зато финны всегда были очень трудолюбивыми. Это вообще определяющая черта нации, работа для них — святое. Рабочая неделя заканчивается, рестораны и бары битком забиты — все расслабляются. В субботу могут немного похмелиться, зато в воскресенье в городе души живой не сыщешь. Все уже готовятся к новой трудовой неделе. Или дашь указание игроку: сделай упражнение такое-то количество раз. Можешь отвернуться и не смотреть, все будет выполнено в точности. А вот с креативом и личной инициативой у них проблемы. Скажет тренер хоккеисту стоять в определенном месте, и он никуда не сдвинется, что бы ни случилось. А то, что ситуация давно изменилась, — не соображает.

— Не секрет, что за финнами закрепилась репутация тихих алкоголиков. Режим ваши подопечные часто нарушали?

— Вся штука в том, что алкоголь в Финляндии очень дорогой. Поэтому многого позволить себе они не могут. Зато за границей преображаются — особенно в России, где водка всегда стоила копейки. В автобусе, пока едут из Выборга до отеля, все уже готовы. Власти страны этот вопрос, кстати, сильно беспокоит. На моей памяти финский парламент целую сессию посвятил его обсуждению. Но так ничего и не решил... Самый смех был два с лишним года назад, когда на чемпионате мира сборная Финляндии завоевала золотые медали. При возвращении домой хоккеисты и обслуживающий персонал так упились, что массажист, выносивший кубок из самолета, споткнулся о трап и упал. Причем прямо к ногам президента страны, который приехал встречать чемпионов! (Смеется.)

А вот у себя дома — все по-другому. В гости придешь, так тебя далеко не каждый угостит. Помню, навестил я своего помощника на Рождество, принес с собой бутылку водки. Посидели немного, выпили. Стал собираться назад, он мне остаток несет. Я удивился: «Лексо, ты что?» А у них, оказывается, так принято — все, что осталось, домой забирать.

— Хочу спросить вас про брата. Для многих болельщиков он был любимым комментатором, и его смерть стала большой потерей. Евгения Александровича можно было спасти?

— Нет, болезнь была неизлечима. Врачи поставили страшный диагноз — болезнь нейронов. В организме произошел какой-то сбой, и нервные окончания начали сами собой умирать. Процесс необратимый, даже притормозить его очень сложно. Брат начал стремительно худеть, за несколько лет буквально высох — остались кожа да кости. Последнее время он даже на стуле сидеть не мог, ему обязательно подушку подкладывали. Так отощал, что на пятой точке кости просвечивали. Вся эта история длилась четыре года. Женька консультировался в Израиле, Америке, до последнего не верил, что медицина бессильна. Но за рубежом услышал то же, что и от наших врачей. Брат знал, что скоро уйдет. В Иерусалиме молился у Стены Плача, перед смертью даже крестился. Верил, что это поможет...

— Правильно понимаю, что работаете сейчас «за себя и за того парня»?

— Телевизионщикам нужна была замена, и кандидатуры лучше моей они не видели. Но согласился я на их предложение далеко не сразу. Девять месяцев обрабатывали меня тогдашний руководитель «НТВ-Плюс» Леша Бурков и его коллега Аня Дмитриева. Я знал, что придется полностью поменять свой образ жизни и круг общения. Но в итоге решился. Ломать себя на первых порах оказалось очень тяжело. На телевидении существуют определенные законы жанра, нарушать которые не позволено никому. За своей речью в эфире нужно следить очень внимательно, кашлять нельзя. В первый же приход меня посадили в студии перед пультом, показали какие-то кнопки и дали команду: «Вы — в эфире!» После трансляции говорят — будет еще саммари. Я думаю: какое саммари, что это такое? Никто же не объяснил, что так называется подборка самых интересных моментов игры. В общем, многие вещи я познавал на ходу.

С комментарием отечественного хоккея проблем не возникало, все наши команды я знал досконально. А вот с клубами из НХЛ было сложнее. Разве можно по телевизионной картинке разобрать номер игрока? Кроме того, нужно было собирать интересные факты про участников встречи, а я тогда Интернетом особенно не владел. Пришлось осваивать это дело. Зато испанский футбол, на котором работал параллельно с хоккеем, комментировал с удовольствием. И до сих пор слежу за ним с большим интересом, болею за «Барселону».

— Вы — вице-президент Федерации хоккея России, член исполкома. Столкновения интересов между Майоровым-функционером и Майоровым-комментатором не происходит?

— Хочу заметить, что я вице-президент ФХР на общественных началах. Зарплату за работу не получаю, это, если хотите, мое хобби. Да и свои взгляды на отечественный хоккей с экрана телевизора не озвучиваю. Рассказываю о том, что происходит на льду, предоставляю информацию о командах-соперниках. Глобальные проблемы, касающиеся развития хоккея в нашей стране, национальной сборной и молодежных команд, в своих репортажах стараюсь не затрагивать. Это закрытые темы, которые члены исполкома не могут обсуждать публично. Если есть желание у президента ФХР Владислава Третьяка вынести их на всеобщее обозрение — пожалуйста, это его право.

По той же самой причине не берусь и за автобиографию. У меня было два серьезных предложения, одну книгу мы с соавтором практически закончили. Но потом я сказал, что продолжать работу не буду, и отказался отправлять рукопись в типографию. Почему? Не хочу, чтобы у читателя менялся взгляд на определенных людей. Вот, скажем, Виктор Тихонов: мы с ним давно знакомы, вместе работали во второй сборной. Я отлично знаю как положительные, так и отрицательные его качества. В курсе, где он ошибался и почему, но не хочу выносить это на публику. Пусть люди знают великого тренера Тихонова, каким они в течение многих лет видели его на экранах телевизоров.

— У вице-президента ФХР на общественных началах душа за олимпийскую сборную спокойна?

— Неспокойна. Я вижу целый ряд проблем, которые могут помешать команде успешно выступить в Сочи. Прежде всего у нас не очень большой выбор игроков — это просто бросается в глаза. Если лет семь-восемь назад Россию в НХЛ представляло 75 человек, то теперь только 24. В Континентальной лиге, кроме Ковальчука и Радулова, не осталось ярких личностей, о которых болельщики могли бы говорить взахлеб. Все стало какое-то усредненное — коллективы, игроки... Яркого выступления от нашей сборной на Играх ждать вряд ли придется, это рабочая команда. Строгая игровая дисциплина и высокая самоотдача — вот два козыря, на которые будет делаться ставка. Многое зависит и от того, как выстроят игру ее наставники. Их сейчас в команде хватает. Хоккеистов на Олимпиаде будет 25, а обслуживающего персонала, тренеров, менеджеров разного рода — 21 человек.

— Последние годы наставники сборной получили очень большие полномочия. Исполкому ФХР хватает рычагов воздействия на главного тренера?

— Во времена Вячеслава Быкова обстановка в исполкоме была более свободной. Влияния нам и тогда, может быть, не совсем хватало, но мы хотя бы могли задавать наставникам серьезные вопросы. Мне, например, некоторые решения прежнего тренерского штаба были непонятны. В первую очередь — совмещение Быковым и Захаркиным работы в сборной и «Салавате Юлаеве». Однако тренеры утверждали, что это им не мешает. Попытки выяснить, кто является их скаутом в НХЛ, ни к чему не привели. Времени ездить за океан самим у них, конечно, не было. Отсюда ошибки в подборе игроков, недопонимание с хоккейной общественностью. Сейчас ситуация несколько иная. Сборная стала гораздо более закрытой. И четкой позиции тренерского штаба по некоторым направлениям работы или определенным кандидатам в команду мы не знаем.

— Может ли быть по-другому, если в исполком ФХР входит множество людей, не имеющих непосредственного отношения к хоккею, а главный тренер был назначен на этот пост чуть ли не президентом страны?

— Решение поставить Билялетдинова во главе сборной принадлежало исполкому — по крайней мере, той его части, что имеет представление о тренерской работе. У наставника национальной сборной за спиной обязательно должны быть серьезные успехи в клубе. Единственным специалистом такого уровня на тот момент был Зинэтула Хайдярович. Его, кстати, пришлось очень серьезно уговаривать. Действительно, встреча Путина с Билялетдиновым имела место. Но я не думаю, что президент страны убеждал тренера лично. Кто-то из его ближайшего окружения, администрации — да, такое может быть. Знаю, что этим вопросом лично занимались Третьяк, президент КХЛ Александр Медведев и власти Татарстана.

— Не могу не затронуть еще одну животрепещущую тему — экономическое положение родного вам «Спартака». Почему команда регулярно оказывается в роли нищего, вынужденного идти по миру с протянутой рукой?

— В такой ситуации были многие наши клубы. Года два назад, например, в тяжелую ситуацию попал ЦСКА. И тогда почетный президент клуба Виктор Тихонов пошел к тогдашнему премьер-министру, который попросил «Роснефть» помочь армейцам. У «Спартака» просто нет Тихонова, и пробиться наверх у него никак не получается. Так сложилась судьба: после развала профсоюзов у клуба не оказалось хозяина. И найти его никак не получается. Красно-белые уже переживали такую ситуацию в 2007 году. Клуб обанкротился, целый сезон нигде не играл. Потом появился банк, который согласился стать спонсором, и «Спартак» в высшем дивизионе российского хоккея восстановили. Сейчас все повторяется: если не найдем инвестора, команду придется закрыть.

Досье

Борис Александрович Майоров

  • Родился 11 февраля 1938 года в Москве. В 1961 году окончил Московский авиационный технологический институт.
  • Известный советский хоккеист, нападающий. Брат-близнец Евгения Майорова.
  • Двукратный олимпийский чемпион, шестикратный чемпион мира и Европы.
  • Трехкратный чемпион СССР, трехкратный серебряный и двукратный бронзовый призер чемпионатов страны.
  • Заслуженный мастер спорта СССР.
  • В 1999 году введен в Зал славы Международной федерации хоккея.
  • По окончании игровой карьеры работал старшим тренером «Спартака» (1969—1971, 1985—1989), главным тренером «Йокерита» из Хельсинки (1974—1976, 1991—1993) и «Таппары» из Тампере (1993—1994).
  • Начальник управления хоккея Госкомспорта СССР (1979—1983).
  • Генеральный менеджер сборной России (1995—1998).
  • Президент ХК «Спартак» (1998—2002).
  • Вице-президент Федерации хоккея России (с июня 2001 года).
  • Хоккейный комментатор на «НТВ-Плюс» (с 1998 года).
  • Награжден орденами Трудового Красного Знамени, Почета, «За заслуги перед Отечеством» III и IV степени.

В следующем номере

Ирина Хакамада — о том, какая «загогулина» вышла с Борисом Ельциным, о секрете дружбы Борового с Новодворской и волшебном слове для Виктора Черномырдина, о единственном мужчине в российском парламенте, а также о том, какое будущее России увидел в Кремле Билл Клинтон. Читать >>

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера