Архив   Авторы  

Ельцинский призыв
Политика и экономикаСпецпроект

Дмитрий Аяцков—об экстремальном матче с «Анжи» и «племяннике» Кадырове, о шнурках Билла Клинтона и «большой восьмерке», о том, как попасть в преемники к Ельцину и не выпасть из обоймы, об особенностях президентской охоты и секретах губернаторской отставки, а также о том, в чем слабость нынешней российской номенклатуры







 

На визитке Дмитрия Аяцкова, одного из самых ярких губернаторов ельцинского призыва, значится: «Директор Поволжского института управления имени П. А.Столыпина Российской академии народного хозяйства и госслужбы при президенте РФ». Место расположения — Саратов. И то, что мы разговариваем с директором в бывшей губернаторской «столице», несколько выбивается из общей тенденции, следуя которой отставленный глава региона либо покидает его, либо ведет сугубо частную жизнь.

— Глава филиала академии — к такой ли власти стремились вы, Дмитрий Федорович?

— Я никогда не стремился во власть, хотя после окончания института меня направили в колхоз, где буквально спустя три месяца проходили выборы в сельсовет — это был 1977-й, мне, соответственно, 26 лет. Круг вопросов — бабушке дров привезти, водопроводную колонку установить. Собирали сессию, утверждали бюджет. В 90-м году, когда переехал в Саратов, оказался в большой политике. Был помощником депутата Верховного Совета РСФСР, чем очень гордился. Шли бурные дискуссии — быть или не быть Союзу. Я даже выходил с предложением, чтобы Россия первой вышла из состава СССР.

— Сепаратист!

— Отнюдь нет. Ведь СССР постоянно поддерживал свои окраины: Прибалтику, юг Союза — Узбекистан, Таджикистан… Центральная же Россия — Рязань, Саратов, Пенза — до последнего времени крышу только что соломой не крыла… Через какое-то время я был назначен вице-мэром Саратова — события все круче и круче замешивались: уже и Беловежские соглашения состоялись, и противостояние вокруг Белого дома разворачивалось. Осень 93-го года — двадцать лет назад дело было, а и сейчас помню, как власть попряталась от этих событий. Коммунистическая, демократическая — любая. Звонит сюда корреспондент «Интерфакса» в два ночи и пеняет мне: «Что ж у вас никакой власти по местам не сыщешь». Я ему: «Ну меня-то вы нашли».

— Что спросить-то хотел коллега?

— Обычный вопрос: как я оцениваю события в Москве. Получил ясный ответ: в этом конфликте я всецело на стороне Бориса Николаевича Ельцина, разделяю его позицию. Вскоре были объявлены выборы депутатов Госдумы, Совета Федерации (тогда еще был такой принцип комплектования сената) и референдум по Конституции РФ. Пошел в СФ самовыдвиженцем. Независимый, молодой, как тогда говорили, перспективный политик. В 94-м году я был делегирован на урегулирование конфликта между Северной Осетией и Ингушетией. До сих пор помню все горячие точки Пригородного района, который оспаривали республики. Постоянно контактировал с их лидерами — Галазовым, Аушевым, которые друг друга видеть не могли.

— Что такое посредник на Кавказе?

— Когда я уезжал туда, мне один мудрый человек сказал: «Прежде чем разговаривать с народом, нужно прийти на погост и поклониться ушедшим — молча постоять, сняв головной убор». Что я и сделал. Такие вещи на Кавказе становятся известны мгновенно; я и теперь там свой человек. И в Ингушетии, и в Осетии, и в Чечне, и в Дагестане. С 94-го я застрял на Кавказе аж по 2002 год. Был везде, в том числе и в Буденновске, когда туда вошли боевики Шамиля Басаева, захватив заложников.

— «Шамиль Басаев, говори громче». Виктор Черномырдин, в то время премьер-министр, правильно поступил, пойдя на прямые переговоры с террористами?

— Все верно сделал. На тот момент нельзя было дать конфликту разрастись. Наших спецназовских бойцов бросали на взятие буденновской больницы без патронов, чтобы вызвали огонь на себя. Рассчитывали на то, что у Басаева кончатся боеприпасы… Никто не знал, что противник тщательно подготовился к захвату этой больницы. Так вот, когда погибли первые бойцы «Альфы», мы пошли на переговоры. Мой хороший приятель попал в сопровождение автобусов с заложниками. Он пострадал, когда начал защищать права женщин — ударом приклада ему выбили все зубы…

— С тех пор беженцы из Чечни и начали появляться в вашей губернии?

— Нужно было отрывать детей от войны. Мы шефствовали над Грозненским сельским районом, он считался нашим, 42-м муниципальным образованием Саратовской области. Оттуда мы вывезли почти всех детей-школьников в наши лагеря труда и отдыха, а ветеранов — в наши госпитали. Помогали чеченскому народу как могли.

— В силу чего и получили события в городе Пугачеве Саратовской области?

— Мне сейчас ставят это в упрек: Аяцков, мол, пригрел здесь чеченцев, а они… Дело, однако, не в национальности, и я абсолютно согласен с теми, кто утверждает, что у преступника национальности нет: преступник — он и в Африке преступник…

Думали, что за два года мы решим все вопросы. Оказалось, что и до сегодняшнего дня многие проблемы не отрегулированы. Самая напряженная точка на Кавказе — Дагестан, и этого никто не отрицает. В свое время Абдулатипов был сенатором от Саратовской области, и я могу сказать, что с нынешним назначением Рамазана Гаджимурадовича мы опоздали минимум на 15 лет. Ему досталась очень тяжелая ситуация. Разрешит ли он ее? Наверняка разрешит, коль пошли такие серьезные подвижки, как арест мэра Махачкалы Амирова.

— Общались с ним?

— Конечно. Помню, саратовский «Сокол» играл в высшем дивизионе, и мы поехали в Махачкалу — играть с «Анжи» на их поле. Когда наши ребята забили первый гол, около поля появились автоматчики с собаками. Пришлось вмешаться. Я говорю: «Это же спорт!» Амиров мне: «Вы должны проиграть». В результате мы выиграли, но улетали из Махачкалы очень трудно. Тогда уже было понятно, что и спорт, и бизнес, и коррупция там замешаны в одно целое. Несъедобная вышла каша…

Что греха таить: координации на Кавказе долгое время не было. Спецвойска делали свою работу, МВД — свою, армейцы — свою. И только в нулевых этими вопросами стал заниматься Путин — человек, которому в детстве ампутировали страх…

— Каким образом?

— Не знаю, но страха у него нет. А может быть, и не было никогда. Кто бы из неподготовленных людей мог сесть в истребитель и улететь на Кавказ?

— Вы тоже летали туда.

— Да, летал. Но там была другая ситуация. Никто не разрешал лететь на похороны старшего Кадырова в мае 2004 года, а я сел на самолет и полетел. Приземлился в Махачкале и целый час уговаривал Магомедали Магомедовича Магомедова, главу Дагестана, поехать со мной в Чечню и проводить Ахмата-хаджи в последний путь. Он мне: «Да нет, там опасно! Там опасно!» В результате все же поехали в Грозный — я, краснодарский губернатор Ткачев и Магомедали Магомедович после длительных уговоров. Приехали в Хасавюртовский район на границу с Чечней — разрушенный мост через реку, прочая живопись. Нас встречает делегация: «Вот только что здесь обезвредили фугас». При слове «фугас» Магомедали Магомедович быстро сел в свой бронированный мерседес.

Когда в Грозном впервые шел парад в честь Дня защитника Отечества в начале 2000-х, я тоже вылетел туда, и не один — с Любовью Слиской и нашим омбудсменом Александром Ландо.

— Но для чеченцев 23 февраля — день депортации 1944 года…

— Все продумали и парад провели на два дня раньше. Прилетели на базу в Ханкале и выяснили, что опоздали — парад проходит в грозненском аэропорту Северный, все здешнее начальство уже там. Садимся в обычный уазик и через весь разбитый Грозный, через площадь Минутка приезжаем в Северный. Парад уже закончился, все сидят по шатрам-палаткам, обедают. Мы заходим. Николай Павлович Кошман застыл с бокалом в руках: «А что это я бетономешалку не слышал? Вы как сюда попали?» Бетономешалками там называли вертолеты — ну действительно, грохот очень похож. Когда мы рассказали, что приехали на обычном уазике, он присел.

Про Чечню много могу рассказать. До сих пор туда езжу. Недавно был на десятилетии принятия конституции республики, поразился тому, как меняется Чечня — и Грозный, и вся республика. Рамзан Кадыров — достойный ученик Кадырова-старшего, зовет меня дядей, потому что мы с его отцом друг друга называли братьями. Вот это — точка роста и стабильности на всем Кавказе. Раньше у Валерия Кокова такой точкой была Кабардино-Балкария, теперь это Кадыров и Чечня. Сказать, что на Кавказе мир, еще рано…

— Но и в Чечне мир будет лишь до тех пор, пока не иссякнет поток федеральных дотаций. Не поддерживаете такое мнение?

— Конечно, нужно смотреть, как их расходуют. Но и сделано там много. Очень много.

— В чем разница советской и российской аппаратной жизни?

— И там и там аппарат бессмертен. Работая губернатором, я никого из центрального аппарата не признавал. Знал президента и премьера, а больше для меня никто по большому счету был не указ. Когда поняли, что мою волю не сломать, включили аппарат, он сделал свое дело — и Аяцкова-губернатора не стало.

До 2000 года губернаторский корпус был губернаторским корпусом. Сегодня же роль региональных лидеров упала очень резко. Они стали отвечать за все, но прав у них все меньше и меньше. Прошло уже восемь лет, как я не губернатор — и я рад до смерти, что мне не дали права губернаторствовать дальше. Хоть поживу для себя. Знаю, как живет Бочкарев, тот же Радаев, Бетин, Королев, Жилкин. Был недавно в Самаре у Николая Ивановича Меркушкина — он готов босиком убежать к себе обратно в Мордовию: из того пункта А он вышел, но в пункт Б не пришел. У начальника должно быть два рычага: кадры и деньги. Ну, может быть, еще побрякушки-награды — полрычага. Если ничего этого нет, то институт неполноценен. В этом одна из основных слабостей нынешней номенклатуры.

А советская… В ЦК КПСС я, понятно, не работал. Бесперспективность Компартии в имевшемся виде понял в 1977 году, когда меня принимали в ее ряды. Мне было 26 лет, я работал агрономом, но, как всегда, не хватало механизаторов — весна, нужно обрабатывать землю. Поэтому я сижу за рулем трактора К-700. Подъезжает на мотоцикле — Иж-56 с люлькой — инструктор райкома партии, встал рядом: «Выходи». Я останавливаюсь, выхожу. «Слушай, — говорит он,—тебе надо заявление написать». — «Какое заявление?» — «Завтра на бюро райкома тебя будут в партию принимать». Я ему: «Меня-то и в октябрята с первого раза не приняли».

— Хороший экспромт.

— И чистая правда. Дело было, наверное, лет пятьдесят назад. Октябренку, как вы помните, нужна была звездочка. Металлических с маленьким Лениным, которые позже появились повсеместно, тогда еще не было, по крайней мере, у нас в селе. Мне мать вырезала звездочку, очень красивую: была у нее красная шапочка плотного-плотного сукна. Обычно же звездочки делали из картона и потом обметывали красной материей. Когда нас принимали в октябрята, я подаю звездочку, и Зинаида Николаевна Крайнова, первая учительница, говорит: «А ты где такую взял?» — «Мне мать сделала». — «А почему она всем такие не сделала, всему классу?» — «Не знаю…» Меня не приняли в октябрята, потому что у меня красивая звездочка, а у всех такие блямбы картонные. Здорово переживал, плакал, пришел к матери, сказал. Мать пошла выяснять отношения: принесла шапочку, положила на стол и сказала: «Делайте всем, но сами». В общем, меня потом приняли.

Так вот инструктор мне говорит: «Пиши заявление в партию». — «А две рекомендации?» — «Мы уже сами все собрали. До встречи на бюро райкома — завтра в 11 утра». Заполнил, отдал, вернулся за руль, поле обрабатываю — и думаю, что инструктор, наверное, шутит: нельзя же так в партию брать. Вернулся вечером домой, думаю уже по-другому: «Елки-палки, а если не шутит? Надо же прочитать устав КПСС, вдруг спросят, а я ни в зуб ногой». Стал искать устав по всей деревне, нашел у школьного парторга. Чем больше читал, тем больше непонятно, ничего не запоминалось. Не спал всю ночь, а утром поехал в райком.

— На бюро?

— Нет еще. Перед этим меня послали на комиссию, состоявшую из ветеранов. Фронтовики сидят, спрашивают, кто отец, кто мать. Отвечаю, что отец — фронтовик. «Ну все, — говорят. — Рекомендуем». «Елки, — думаю, — хоть бы они сказали: «Не рекомендовать его», — я тогда бы подготовился немножко, а то стыдно ведь». Время уже ближе к одиннадцати, меня зовут, захожу — и таким показался огромным райкомовский зал… Секретарь райкома зачитывает: «Вот у нас еще один захотел в партию». Захотел, понимаешь? Вот так взял — и захотел… Но стою и молчу. И тут он спрашивает: «А какая будет в этом году урожайность?» Я говорю: «Так мы еще и не сеяли, какая может быть урожайность?» — «А! В партию захотел — и ни хрена не знает!» Я опять промолчал, что не больно-то и хотел. Проголосовали за единогласно.

Вышел я оттуда пустой. Я понимаю, отцу моему давали партийный билет на Красной площади в 41-м — прямо у танка КВ, «Клим Ворошилов», с которым он участвовал в параде 7 ноября. И оттуда пошел он в бой, и воевал всю войну, в том числе на поле под Прохоровкой. Механик-водитель в годы Великой Отечественной войны жил в среднем четыре минуты боя — а он дошел до Кенигсберга. Сменил полтора десятка танков: подбивали, бросали без горючего, тонули, просто ломались, наконец. Под Кенигсбергом снесло башню прямой наводкой, из экипажа один Федор Кузьмич Аяцков в живых остался — глубоко контуженный; войну закончил в 23 года, получил один из первых орденов Отечественной войны за номером 146 — хороший орден…

В общем, я понял, что коммунизм все же не построю. Хотя идеология эффективная, не спорю.

— Когда вы поверили в Бориса Ельцина?

— До того как он стал главой Московского горкома партии, я его и не знал. В то время я был ответственным от Саратовской области за проведение продовольственных ярмарок. Тогда было очень модно проводить ярмарки в Москве к каким-то датам. И вот мы в очередной раз выезжаем в Москву — 1987 год, канун 8 Марта. Более ста автомобилей из Саратова: овощи, фрукты, мясо, яйцо, консервация всякая. Отвечали за Кировский район Москвы — ВДНХ и окрестности, крупный район. А как раз заработал наш саратовский птицепром, и мы впервые привезли копчености из мяса птицы. Сами куры стоили 2.20 за кило — бройлерный цыпленок, хороший, не «синяя птица». Расположились с этим возле кинотеатра «Будапешт». Народу было очень много. Ждали Ельцина. Подъезжают инструктора, досужий народ: «Очередь? Надо сделать так, чтобы продуктов было много, а очереди не было», — а ведь за курами стоят, особенно за копчеными, капусту-то да банки с помидорами не больно кто берет. Короче, приказывают: «Закрыть!» Закрываем. Бабки: «А-а!!!» «Открыть!» Тут же очередь. И тут Ельцин входит — большой, без шапки: «Ты, понимаешь, скажи, в чем тут дело?» — «Один говорит закрыть, другой — открыть. Что делать?» — «Откуда сам?.. Знаю Саратов, знаю мелиорацию вашу. Ну, открывай». Открыли — запах, дух такой пошел. Отрывает кусок прямо от копченой курицы, помощник к нему метнулся, он ему: мол, не мешай. Попробовал и говорит: «Всех саратовских товарищей, всю делегацию обеспечить товарами ширпотреба. Как фамилия?» — «Аяцков». — «Саратовцам передай от москвичей большое спасибо».

— Что дал из товаров?

— По талонам — сапоги, шапки, много чего. Лично я впервые привез домой банку консервированной ветчины на полкило и две банки растворимого кофе. Дефицит страшный. А позже Ельцин выступил на пленуме и был отправлен в отставку — на Госстрой, в своего рода ссылку. Мы перед 7 ноября опять приехали в Москву с ярмаркой… И вот что такое номенклатура. В марте эти инструктора сидели и втолковывали мне: «У-у! Борис Николаевич, какой он хороший, какой правильный». А осенью тот же районный секретарь мне: «А-а! Какой гад, какой плохой, как только пролез…» Ну как так можно неваляшкой жить — туда-сюда… Или даже как песочные часы: перевернул — а оно опять часы. Очень неприятно.

Когда был в Совете Федерации, писал статьи — иногда жесткие по отношению к президенту, если он ошибался. Но когда пришло время назначить главу администрации области… Ельцин мне потом рассказал: «Я как увидел твою фамилию, понимаешь, тут же подписал указ на тебя». До последнего дня с ним отношения поддерживал и сейчас на Новодевичье к нему заезжаю, когда в Москве.

Как-то раз он приехал в Саратов — уже не как президент, отдохнуть. Ну, рыбалка — понятно, хоть к пруду, хоть на Волгу. А охота как? Листва еще не опала, зверя трудно будет увидеть. Даю задание, отловили живьем пять кабанов, поместили в клетку. Встали все на номера, даю отмашку, кабаны из клетки бегут. Ельцин стрелял очень хорошо, из пяти убил трех. Доволен. Говорит: «Первый раз вижу, чтобы кабаны в разные стороны бежали!» Я ему: «Да они, наверное, напугались». Но правда же, кабаны обычно косяком идут, а тут из клетки по всем направлениям бросились! И ружьем надо водить практически как при стендовой стрельбе — интересно же!

— Что произошло после того, как Ельцин объявил вас своим преемником?

— Никогда он меня преемником не объявлял.

— И 17 мая 1998 года в Бирмингеме на встрече с Биллом Клинтоном тоже?

— А, это было вот что. Я приехал в Бирмингем в составе нашей делегации на переговоры. После очередного раунда президенты вышли и подошли к нам. Борис Николаевич начал представлять нас Клинтону. Дошла очередь до меня: «А это губернатор одного из регионов России, успешный. Он тоже мог бы претендовать на пост президента Российской Федерации». И все, точка. Но Билл Клинтон тут же начал объяснять мне через переводчика, каким ресурсом, какими качествами должен обладать будущий президент России — явно переключившись с общей беседы на меня. А Ельцина дергают за рукав — ему пора на встречу с бизнес-элитой. Борис Николаевич ушел, а мы еще две-три минуты поговорили с Клинтоном. Тут подходит помощник президента и говорит мне: «Борис Николаевич зовет тебя на эти переговоры». Больше ничего не было. А кто потом что подхватил и как об этом рассказывал — уже не мой функционал.

— Но вы-то были единственным губернатором на переговорах высшего уровня.

— Возможно, и в этом дело… Был на том саммите куда более интересный случай. Представьте: коридор, по концам — лифты, посередине — зал для переговоров. Из одного лифта выходит Клинтон, из другого — Ельцин. Идут к комнате. В политике принято: кто кому откроет дверь — тот тому некоторое преимущество обеспечил, признал его главенство. У одной стены стоим мы, у другой — американская делегация. Борис Николаевич идет к нам — медленно, как обычно. Остановился — здрасьте-здрасьте — и смотрит: Клинтон за это время прошел вперед, стало быть, ему и дверь держать, ожидая Ельцина. И тут Билл Клинтон останавливается и делает вид, что у него развязался шнурок. Борис Николаевич окончил разговор и идет к залу. Каждый из них — на расстоянии трех метров от двери. Клинтон возится со шнурком, Борис Николаевич должен подойти и открыть дверь — и тем самым проиграть. Тут Ельцин останавливается, разворачивается к помощнику и спрашивает: а в котором часу у нас такая-то встреча? Тот ему отвечает. Клинтон тем временем ботинки типа завязал, дальше сидеть уже невозможно — подходит к двери на три секунды раньше и открывает дверь. На переговорах шла речь о перспективах превращения «большой семерки» в «большую восьмерку». Дальше вы знаете.

— Многие вопросы государственного уровня в России по традиции решаются в бане. Про приемы у Аяцкова до сих пор в чиновной Москве вспоминают. Что запомнилось из неформального общения?

— Приезжал как-то один из министров внутренних дел. На День милиции, 10 ноября. А у меня день рождения 9-го. Погода пасмурная, холодная, а он в осеннем пальтишке. Стоим на площади, нам разную технику показывают — парад и так далее. Вижу, что министр замерз, а не говорит. Я ему: «Может, бросим все и пойдем в баню?» Он: «Правильно». Поехали в резиденцию в Октябрьское ущелье. Начальник Саратовского ГУВД генерал-лейтенант Сальников министра парит лично. Спрашивает: «Медом помазать?» — «Давай». Намазали. В какой-то момент министр его спрашивает: «Слушай, ну вот намазал ты меня медом. А пчелы?» Генерал не въезжает: «Есть, есть у нас пчелы — на Динамо есть, и на острове пасека». Министр: «Трам-тарарам, где пчелы, которые с меня мед слижут?» Все со смеху упали.

А однажды сидели с Виктором Степановичем. Сидим-сидим — раз, свет моргнул. Начальник хозяйства подбегает: «Дмитрий Федорович, тут фидер сгорел, другой подключили». Ну, подключили так подключили. Минут через пятнадцать свет снова мигнул, и уже с концами. Опять подбегает: «Второй фидер тоже того, сейчас двигатель запустим». Завели, дали свет. Я: «Виктор Степанович, может, в баню?» А баня-то электрическая, двигатель ее не тянет совсем. Хорошо, хоть выпивши были. Он мне: «Ну и долго ты меня вениками лупить будешь? Пару давай!» — «Виктор Степанович, ну вот такая… ситуация». Потом уже сделали такой запас, чтобы не отключалось ничего и никогда.

— Среди наиболее громких решений того времени — постройка завода по уничтожению химического оружия в поселке Горном. Насколько это было оправданно? Экология же…

— Благодаря Саратовской области Россия выполнила первый этап международной конвенции о запрещении химоружия. «Зеленые» тогда не допустили строительство завода в Чапаевске Самарской губернии, а здесь все было готово к тому, чтобы такой завод был построен. Я сам завизировал всю проектную документацию, поставил везде печати и сказал: «Строить».

— Оружие уничтожили, а отходы первого класса до сих пор в Горном лежат.

— Потому что производство килограмма отравляющих веществ — рубль, а уничтожение — сто рублей. Все эти соли тяжелых металлов хранятся в Горном, и нормально хранятся. Но сегодня, насколько мне известно, есть вся документация на их переработку. Наши саратовские специалисты представили технологию, как выделять из этих отходов мышьяк и редкоземельные металлы. Осталось немного модернизировать завод. Деньги выделены, дело замечательное, надо его достойно заканчивать.

— Почему Владимир Путин все же убрал вас с поста губернатора? И как это произошло?

— Меня вызвали в Москву. Пошел, как обычно, с докладом к руководителю администрации президента — им тогда был симпатичный молодой человек. Захожу к нему с папочкой, а он мне решительно: «Никакие документы рассматривать не будем». Я говорю: «Хорошо. А можно узнать, что случилось?» — «Знаете, вам надо уходить, у вас очень высокий антирейтинг». Я ему: «Вам нужен рейтинг, значит? Мне-то он не нужен, и вот почему. Я построил завод по уничтожению химического оружия, лоббирую вопрос по строительству 5-го и 6-го энергоблоков Балаковской АЭС, принял закон о частной собственности на землю, строю демократическое общество и не имею социальных проблем. Есть вопросы по бюджету?» — «Нет».— «По социальным программам и их исполнению?» — «Нету». «А рейтинг,—говорю, — могу сделать за месяц. Пара популистских шагов — и будет рейтинг».— «Ладно-ладно, идем к начальнику».

Пришли. Сели за приставным столиком. Он: «Надо что-то менять, переезжать в Москву». Я: «Владимир Владимирович, я Москву не люблю». Он: «Воспринимайте Москву как место работы, а не как место жительства. Вот в Министерство сельского хозяйства пойдете?» Я: «А куда Гордеева денете?»

— Дели же в результате. Алексей Гордеев — губернатор Воронежской области.

— Это потом. А тогда мне говорят: «Никуда, в заместители к нему». Я, агроном, в замы к железнодорожнику на сельское хозяйство?! Никогда не пойду. «Ладно. А к Туркменбаши послом?» «Восток дело тонкое»,—говорю. А сам думаю: «Так, сейчас третье и последнее предложение. Если и на него не соглашусь, то…» — «Ну а к Александру Григорьевичу в Белоруссию? Ненадолго, годика на два». Я подумал немного: «Ну хорошо». Сел, поехал в аэропорт. Вдруг звонок из приемной президента — вот по этому сотовому, он до сих пор со мной: «Я с белорусским коллегой договорился, он тебя ждет нашим послом в Минске». Прошел курс молодого дипломатического бойца. Дальше вы знаете.

— Знаю, что через четыре дня после официального назначения вы — еще не доехав до места работы — публично посоветовали Александру Григорьевичу Лукашенко такое, после чего президент Белоруссии отозвал ваш агреман. Не знаю только, в какой дипломатической школе вас этому обучили. И, главное, зачем.

— Нужно было высказать мнение России относительно «Белтрансгаза» — когда во исполнение договоренностей Россия наконец должна была получить 50 процентов акций этой трубы, но дело затягивалось из-за белорусских партнеров. Высказать нашу озабоченность поручили мне — в личной беседе с Александром Григорьевичем. Тот со всей дипломатической откровенностью сказал мне: «А вот… выкусите». Все. Мне было рекомендовано в мягкой форме об этом сказать публично. Я в мягкой форме об этом публично сказал: «Россия есть Россия, Путин есть Путин, а Лукашенко есть Лукашенко, и пусть щеки не дует». При этом отношений с ним я не испортил. Во всяком случае в Белоруссии бываю, и никто меня не арестовывает.

— Путин тот человек, которого лично вы могли желать в преемники Ельцину?

— Другого настоящего преемника нет. И не было.

— Немцов, Кириенко, Степашин, Бордюжа, Примаков, Аксененко — первый вице-премьер…

— Ну вот вам пример про Аксененко. Он боролся за внимание президента страстно. Вскоре после Бирмингема вызывает меня к себе. Я: «Тема?» Он: «На месте». Приезжаю. В зале — незнакомые мужики. Сажусь, где указано. Заходит Аксененко. Оказывается, тема — защита отечественного товаропроизводителя. Классная тема, и, главное, сразу же стало понятно, для чего меня сюда привезли. Мы в Саратовской области как раз наладили отверточную сборку американских комбайнов «Кейс» на авиационном заводе. В зале оказались директора тракторных и комбайновых заводов со всей России. Каждый встает и начинает речь с того, какой я гад и что я все делаю в ущерб нашему государству. Отбомбились по мне, как юнкерсы каруселью. «Ну давай, скажи что-нибудь», — говорит Аксененко. Я выхожу, а телекамер — штук шесть или семь. Говорю: «Уважаемый Николай Емельянович, вот сколько камер на вас смотрит! Покажите, пожалуйста, пальчиком, какая из них — нашего, отечественного производства». Молчит. Я продолжаю: «А еще, когда я сюда шел, увидел, на каком авто вы приехали. Далеко не отечественном».

— Ваше, положим, тоже.

— Конечно. Так я и вид не делаю, правда? «А переверните-ка галстучек, — говорю, — там, наверное, бирка фабрики «Большевичка»? В мире это называется экономическая интеграция. И если бы эти люди, которых вы сюда пригласили, сказали: «Дмитрий Федорович, дай нам по комбайну, мы их разберем, стырим секреты и станем производить такие же изделия»,—я бы шляпу перед ними снял. Вот с чего надо было разговор начинать. А вы с чего начали — что я враг? У меня один комбайн заменяет десять «Нив», а вы гоните этот металлолом недокрашенный». Спустя годы так и произошло: кто пошел по нашему пути, стал делать хорошие машины. Остальные умерли.

Примаков… Никогда не забуду: 29 октября, его день рождения. Мы попадаем на совещание в Саранск, Евгений Максимович — премьер. Объявили перерыв, и пресс-секретарь приносит ему выжимку из публикаций о нем. Доренко и прочее. Я не читал — но увидел его лицо. Он был готов съесть всех вас, журналистов, с потрохами и без соли.

— Путин добрее?

— Не могу сказать о доброте. Но он просчитывает каждый шаг. Если вам кажется, что он говорит экспромтом, — это не так. У него хороший аналитический склад ума. И он отличный менеджер, достойно играющий роль, которая ему досталась. И функцию, которая выпала ему, выполняет хорошо и честно.

— Вячеслав Володин — некогда ваш ученик и «вице». Чего следует ждать от его дальнейшей политической биографии?

— Я его знаю очень хорошо. Очень способный, очень эффективный. Служит честно. Его стиль — нечеловеческая работоспособность, системность. Он еще молод. Не исключаю, что вскоре будет повышен по службе.

— Вы один из немногих губернаторов, оставшихся после отставки в регионе, которым управляли. Почему таких в России — по пальцам одной руки?

— Прежде всего я после отставки тоже уехал. Был около пяти лет в Москве на Старой площади и тосковал от безделья. Посадили в золотую клетку, дали кабинет с кондиционером, машину с двумя водителями. И абсолютно никаких обязанностей и никакой ответственности. В моем ведении — консультирование Госсовета РФ, у которого такой же прекрасный функционал, как и у меня. Надо было писать аналитические записки, предложения. Когда ты с ними заходишь на чужую поляну, то моментально получаешь по башке. Например, так было с предложением о переподготовке глав субъектов РФ — я-то еще не знал, что буду заниматься подобным в этой школе… Но губернаторов и мэров крупных городов надо учить. Тем самым я пересек границы интересов сразу нескольких департаментов администрации, что вызвало там определенное недовольство. Так что когда появилась возможность уехать в Саратов и возглавить эту школу госуправления, я с удовольствием согласился. Меня тут узнают, мне тут хорошо. Я не мешаю власти, власть не мешает мне. На работу хожу с удовольствием, ниша моя мне по душе.

— Не считаете это понижением?

— Какое понижение? Я знаю, что губернатором больше никогда не буду. Не хочу быть депутатом. Но и не желаю, чтобы на территории Саратовской области надо мной появился начальник. У меня начальники в Москве, и это хорошо. Я уважительно отношусь к моим преемникам. Спросят — отвечу, пригласят — приду. Не пригласят — не обижусь. Во всяком случае в области не скоро появится человек с таким количеством государственных наград, с дипломатической неприкосновенностью и пятилетним опытом работы в Совете Европы. Уходя с губернаторского поста, я сказал известную фразу римского консула: «Сделал, что мог. Кто сделает лучше — флаг в руки».

— Про флаг консул не говорил.

— Это я добавил.

Досье

Дмитрий Федорович Аяцков

  • Родился 9 ноября 1950 года в селе Калинино (ныне Столыпино) Балтайского района Саратовской области. Был механизатором в колхозе, с 1969 по 1971 год проходил службу в рядах Вооруженных сил СССР. Получил два высших образования — сельскохозяйственное и экономическое.
  • После окончания Саратовского сельхозинститута работал главным агрономом в хозяйствах Татищевского и Балтайского районов Саратовской области.
  • С 1992 по 1996 год — вице-мэр, первый заместитель главы администрации города Саратова.
  • В 1993—1995 годах — член Совета Федерации Федерального собрания Российской Федерации от Саратовской области (избранный), с 1995 по 2000 год — член СФ (по должности), член сенатского комитета по обороне и безопасности.
  • 15 апреля 1996 года  указом президента РФ Бориса Ельцина назначен главой администрации Саратовской области.
  •  

  • 1 сентября 1996 года избран губернатором Саратовской области (на второй срок избран 26 марта 2000 года).
  • В июле 2005 года назначен послом России в Белоруссии.
  • Осенью 2006 года становится помощником руководителя администрации президента России.
  • 28 июля 2011 года назначен директором Поволжского института управления им. П. А. Столыпина — филиала Российской академии народного хозяйства и государственной службы при президенте Российской Федерации.
  • Награжден орденами «За заслуги перед Отечеством» III (1997) и II (2000) степени.
  • Женат, двое детей — сын и дочь.

В следующем номере

Соловей российский

Лев Лещенко — о первом исполнении гимна, закулисье Большого театра и концертах для Политбюро, о том, как отличить «банкомета» от «супермена»,об операции по спасению «Дня Победы» и самоволке Леонида Ильича, об успехах Путина-пианиста, а также о том, можно ли шагнуть со сцены в бизнесмены. Читать >>

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера