Архив   Авторы  

Человек Кремля
Общество и наукаСпецпроект

Евгений Чазов - о том, как Андропов избежал отправки на пенсию, о меню диктатора Бокассы и кремлевской диете, о том, чем на самом деле был болен Брежнев, а также о секретной операции в Египте, где один советский врач стоил двух дивизий












 

Его пациентами были 22 -лидера из 16 стран. Никакой другой на свете эскулап не в состоянии похвастаться подобной статистикой. Впрочем, он, лечивший генсеков и президентов, маршалов и министров, звездной болезнью ни в коей мере никогда не страдал и сейчас не отличается. Главное для этого человека, кажется, не чувствующего тяжести своих восьмидесяти с лишним лет, не причастность к сонму великих мира сего, а тот факт, что он вернул здоровье миллионам людей не только как врач, но и как ученый, создавший новые методы лечения. Ведь Евгений Иванович Чазов прежде всего практикующий и по сей день врач-кардиолог, совершивший в медицине немало удивительных открытий, и только потом уже - бывший главный кремлевский лекарь.

- Евгений Иванович, не слишком ли рискованно быть хранителем стольких тайн истории? А точнее - интимных секретов целой эпохи партийной "привилегенции"? Смотрю на вас и вспоминаю скороговорку советской поры: "От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича…"

- Это не про меня, а про Анастаса Микояна, остававшегося у вершин советской власти огромный период времени - от Ленина до Брежнева. А работа моя и в самом деле была с риском для жизни - и в прямом, и в переносном смысле. Помню, после похорон Черненко я едва собрался сесть в машину, как рядом оказался какой-то генерал-полковник, член ревизионной комиссии КПСС, что ли… И говорит мне так подозрительно задушевно: "Везучий вы человек, Евгений Иванович! Четвертого генсека хороните - и все живы". Мне как-то не по себе сперва стало, а потом я подумал: "И правда, я человек счастливый. Всю жизнь занимаюсь любимым делом". Слово же "тайна" применительно к тому, что делаю, я употреблять не стал бы.

- Как вы оказались во главе всей кремлевской медицины?

- Случайно. Сам того не желая. Я занимался наукой. Мои работы по лечению инфаркта, тромбозов были известны во многих странах. Мне не было и сорока, а меня уже назначили директором Института терапии и рекомендовали в члены-корреспонденты Академии медицинских наук. Жизнь только начинала мне улыбаться. Но тут, в 1966 году, в начале зимы, на Всесоюзном съезде кардиологов я оказался в президиуме рядом с министром здравоохранения СССР Борисом Петровским. Тот меня потом в кулуарах расспрашивал о жизни, о дальнейших планах. Я не придал этому значения. Как и не удивился, когда на следующий день мне позвонили из министерства и попросили зайти. Я добивался создания в стране специальной службы кардиологической помощи и был уверен, что разговор пойдет именно об этом. Но Петровский с места в карьер предложил возглавить 4-е Главное управление при Министерстве здравоохранения СССР, прозванное в народе Кремлевкой. Я сразу вспомнил слова моего учителя великого кардиолога Александра Мясникова, который, как и многие именитые медики-практики, относился к Кремлевке с некоторой брезгливостью: "У них полы паркетные, а врачи анкетные". Всплыл в памяти и мой личный опыт общения с избалованным кремлевским контингентом, постоянно опекаемым офицерами КГБ. Дело в том, что в середине пятидесятых мне, еще ординатору, довелось проработать несколько лет в Кремлевке, в клинике на улице Грановского. Не скажу, чтобы это были лучшие дни моей жизни… Я упирался, нажимая перед Петровским на то, что не пройду в высокое кресло по анкетным данным. Я был разведен и жил в гражданском браке, из-за чего, как тогда говорили, "под давлением общественности", даже был исключен из рядов КПСС. Правда, потом восстановлен. Однако никакая моя аргументация не срабатывала.

В России вообще многие вещи происходят вне всякой логики. Место руководителя Кремлевки, освободившееся семь месяцев назад, на протяжении всего этого времени оспаривали некоторые "тяжеловесы" советского здравоохранения: замминистра Серенко, профессор Исаков, Антонов, уже бывший заместителем начальника 4-го главка. Но они не устраивали Кремль. Видимо, Брежнев и его окружение хотели видеть во главе Кремлевки человека, ни в коей мере не причастного к политическому истеблишменту, тем более связанному с Шелепиным, которого считали конкурентом Брежнева. А я всегда чурался политики. То, что я уже "проданная невеста", стало окончательно понятно в кабинете у Балтийского, завсектором здравоохранения ЦК КПСС. Он со всей партийной прямотой сказал, что мой категорический отказ может повлиять на избрание меня членом-корреспондентом. Эти люди вполне были в состоянии поломать мне научную карьеру. И я сдался. Мне намекнули, что до поры до времени не стоит никому сообщать о моем назначении. Дескать, таковы правила игры. Но не тут-то было. Казалось бы, никто, кроме узкого круга посвященных, не мог и догадаться о поступившем мне предложении. Но меня поздравляли и поздравляли.

В первый рабочий день 1967-го я отправился на Старую площадь. Не буду рассказывать, как меня передавали "из рук в руки", пока не привели в кабинет к Брежневу. Леонид Ильич мне сразу понравился. Статный, обаятельный, много шутил, смеялся. Разве можно было предположить, что всего через десять с небольшим лет этот моложавый красавец превратится в дряхлого, разваливающегося старика…

- Лишь Андропов был одним и тем же: всегда больным.

- С Юрием Владимировичем наши отношения сложились не сразу. Представьте себе: середина шестидесятых, мне звонят в институт и просят проконсультировать больного. Имени-фамилии не сообщают. Говорят только: инфаркт миокарда. Приезжаю в Центральную клиническую больницу. Вижу академика Евгения Михайловича Тареева. Оказалось, что это он, прекрасный диагност, рекомендовал пригласить меня на консилиум. Оказывается, речь идет о секретаре ЦК, курирующем связи с зарубежными компартиями. Об Андропове. Изучаем его электрокардиограмму. И правда, изменения налицо, реальные подозрения на инфаркт. Вопрос стоит о том, что Юрию Владимировичу надо уходить на пенсию - по инвалидности. Андропову же тогда едва пятьдесят исполнилось. И тут мы с Тареевым предполагаем: это не инфаркт, а поражение почек. И в самом деле, у Андропова со времен войны были больные почки. Значит, вполне могло получиться так, что высокое давление было вызвано повышенным содержанием альдостерона - гормона, изучением которого в стране, кроме нас, в Институте кардиологии, никто не занимался. Мы взяли кровь на исследование. Так оно и оказалось: высокий процент альдостерона, повлиявшего на изменение содержания других веществ, привел к тревожным показаниям ЭКГ… Опять встречаемся с Андроповым. Я говорю: "Нет сомнений. Никакого инфаркта нет. Это больные почки: альдостеронизм. Надо принимать лекарства для его блокирования". И тут Андропов ожил! Когда прощались, Юрий Владимирович признался: "А ведь вы мне сначала не понравились: молодой такой и слишком в себе уверенный, безапелляционный. Теперь же благодаря вам я пережил второе рождение…"

- Как в добром голливудском фильме: "Будем считать это началом большой мужской дружбы".

- Именно. Наши отношения с Андроповым - это связь не только врача с больным, но и дружеская. По субботам я нередко приезжал к нему на Лубянку или на явочную квартиру - она была в доме рядом с Театром сатиры, напротив "Пекина". Мы пили чай и беседовали обо всем. Как говаривал Андропов, "кидались мнениями". Так шли по жизни рядом без малого восемнадцать лет… Андропов был человеком удивительным, по-настоящему выдающимся, с потрясающим образованием и острым умом. Эх, если бы Юрию Владимировичу больше здоровья было отпущено, все бы в нашей стране совсем иначе сложилось. Удалось бы избежать многих болезненных испытаний.

- Получается, что именно Андропов был вашим пациентом номер один.

- Нет, Брежнев! Впрочем, в конце шестидесятых - начале семидесятых, когда склероз мозговых сосудов, помноженный на увлечение успокаивающими средствами, еще не давал о себе знать, Леонид Ильич хлопот много мне не доставлял. Он был тогда человеком ярким и даже неординарным. Помню, я в составе делегации полетел вместе с генсеком в Америку. А там на приеме, устроенном Никсоном в Калифорнии в честь Брежнева, собрались всевозможные знаменитости, голливудские звезды. Ко мне подошел кто-то из них и говорит: "А ваш Брежнев - классный малый! У нас в Калифорнии его могли бы избрать сенатором". Леонид Ильич и в самом деле обладал тем талантом, который на Западе называют "политишн". Он очень умело приватизировал чужие идеи и выдавал их за свои, чем страшно подкупал собеседников, искусно организовывал работу своего окружения, которое готовило для него документы. Но с годами - и это было заметно - все меньше отрывался от шпаргалок, ведя переговоры. Сам видел, что сдает, и страшно радовался, когда мог показать, что есть у него еще порох в пороховницах. Помню, в 1974 году на встрече с Валери Жискар д'Эстеном под Парижем президент Франции решил дать в честь московского гостя ужин в узком кругу. Мы же с нашей командой "сопровождающих лиц" пошли перекусить в соседний ресторан. Как обычно, со мной был мультитон, по которому охрана Брежнева могла всегда со мной связаться. Едва мы взялись за еду, как меня срочно попросили вернуться в замок. Оказалось, что с генсеком, к счастью, все в порядке. Зато плохо дело у министра иностранных дел Франции Жана Сованьярга. Во время ужина он потерял сознание. Выяснилось, что службы, подобной нашей Кремлевке, у французов не существует: в замке Рамбуйе даже не было медпункта. Вызвали карету "скорой помощи", но та прибыла только через сорок минут. А пока первую помощь должен был оказывать я. Хочу войти в кабинет, куда отнесли потерявшего сознание французского министра, а охрана меня не пускает. Говорит: "Только с разрешения президента". Я их спрашиваю: "А что, если он умрет, пока будут ждать этого разрешения?" Охранники молчат и только руками разводят. Наконец прибежал весь взволнованный Жискар д'Эстен, я прошел к больному и, сделав кардиограмму, определил, что ничего серьезного не произошло: обычная переутомленность после непростых переговоров. Брежнев выразил французам свое сочувствие, но я видел, что он был доволен. Проронил, лукаво поглядывая на окружающих: "Смотрите-ка, молодой ведь человек, а нагрузки не выдержал". На самом же деле хотел сказать: "А я-то еще ого-го!"

- К франкофонам у вас вообще, насколько я знаю, особое пристрастие…

- Шутите, да?.. Было дело. Консультировал я и престарелых лидеров французских коммунистов, и африканских вождей. Помню, присылают к нам в начале семидесятых Жан-Беделя Бокассу, не то президента, не то императора Центральноафриканской Республики. Какой наш "дипломат в штатском" его склонил лечиться на родине Ленина, не знаю. Кстати, той информации, которую я получил о нем позднее, - дескать, каннибал, один из самых кровожадных диктаторов Африки - внешне он совсем не соответст-вовал. В инфекционном корпусе кунцевской больницы передо мной предстал карманных габаритов невзрачный человечек, виновато улыбающийся и постоянно извиняющийся. Спрашиваю: "На что жалуетесь?" Показывает на область живота. Мы его осмотрели с нашими светилами гастроэнтерологии и определили: ничего страшного, у пациента банальные холецистит и колит. Порекомендовав стандартное лечение и прежде всего диету, мы разошлись - день был воскресный. Не успел я подъехать к дому, как мне позвонили из Кунцевки: дежурный врач взволнованным голосом просил срочно вернуться. Разворачиваюсь, и по тому же пути. А в больнице скандал. Оказывается, с собой Бокасса привез не только личного повара, но и африканскую фауну: ящериц каких-то в клетках, змеек в коробках… Плюс грязное мясо непонятного происхождения. Ел черт знает что! Наш врач требует, чтобы весь этот сомнительный провиант выбросили на помойку, а люди Бокассы упираются. Поднялся я к президенту-императору и говорю, что лечить его будут в Москве нашими методами, что диета наша тоже лекарство, иначе и таблетки не помогут. Он потряс головой и согласился.

Через десять суток пребывания на кремлевских отварах и тефтелях Бокасса окреп и лоснился, как новый. Особенно ему пришлась по душе диета 4-го управления, и он попросил, чтобы я походатайствовал о направлении с ним в Центральную Африку советского повара и врача. Вопрос решили быстро: где следует, подобрали "особо проверенных товарищей" и откомандировали их ко двору Бокассы. Однако долго они там не продержались. Через три месяца приходит шифрованная депеша из посольства СССР с просьбой срочно отозвать присланных из Москвы специалистов. Выяснилось, что их опека очень не понравилась западным друзьям Бокассы да и для него самого постоянное внимание Кремля показалось со временем слишком обременительным. В общем, Бокасса долго искал, под каким "соусом" порвать контракт, составленный московским МИДом, и придумал выход. Дескать, наш пожилой, субтильный, интеллигентный доктор со всеми его обязательными выездными характеристиками, включая непременного "образцового семьянина", с особым цинизмом склонял к сожительству одного из охранников-полицейских Бокассы… Вскоре наших людей благополучно вернули в Москву. Будем считать, что им повезло, учитывая многочисленные каннибальские открытия, сделанные в холодильниках дворца Бокассы после его свержения.

- Ну а если серьезно. Вернемся к Брежневу. Когда вы впервые почувствовали, что активный, общительный человек начинает сдавать позиции?

- Приближение трагедии я ощутил в один из душных августовских дней 1968 года. Год Пражской весны принес первые тяжелые испытания возглавляемому Брежневым Политбюро. С первых дней августа в Кремле и на Старой площади шли жесточайшие дискуссии по поводу возможной реакции СССР на события в Чехословакии. Новое руководство чехословацких коммунистов делало все, чтобы уговорить Москву не вводить войска. Тяжелейшие переговоры! И тут представьте себе: во время очередной встречи Политбюро ЦК КПСС и Президиума ЦК КПЧ происходит странный казус…

Воскресенье. Восьмилетняя дочь упросила меня повести ее в кино. Купили билеты в кинотеатр "Стрела", где тогда показывали детские фильмы. Не прошло и двадцати минут, как в мой ряд протиснулась какая-то женщина и глухим голосом попросила срочно выйти. На Садовом кольце меня уже ждала машина - через пять минут я был в управлении на Грановского. Что происходит? Никто ничего не понимает. Быстро собираю "пожарную команду" - Лукомский, Ткачев, и через считаные минуты мы уже на Старой площади. Нас встречает Родионов, личный врач Брежнева: "Во время переговоров с чехами у Леонида Ильича нарушилась дикция. Появилась такая слабость, что он был вынужден прилечь на стол…" Генсек лежал в комнате отдыха, заторможенный и неадекватный, а в приемной шумели помощники, требовавшие как можно быстрее ответа, сможет ли Брежнев продолжить переговоры. Никаких органических изменений не видно. Брежнев бормочет что-то - не то в бреду, не то во сне, пытается подняться… Непонятно. Умница Роман Александрович Ткачев, опытнейший врач, говорит: "Если бы не переговоры, я бы сказал, что это реакция человека со слабой -нервной системой на прием сильных снотворных средств". Тут доктор Родионов встрепенулся: "И правда, это у Леонида Ильича бывает. Когда не решаются какие-то проблемы, он принимает 1-2 таблетки снотворного и успокаивается… Сегодня, видимо, так перенервничал, что принял не 1-2 таблетки, а больше". Так и оказалось. Это был первый сигнал опасного, более того - гибельного привыкания Брежнева к -снотворному.

- Как на это пристрастие генсека реагировал Андропов?

- Переживал, но ничего поделать не мог… Первое, что сделал Андропов, когда обсуждал нашу будущую работу, - предупредил о сложной иерархии контроля всего, что происходит вокруг Брежнева. Древнеримский принцип "Разделяй и властвуй" проявлялся прежде всего в Политбюро, где друг против друга сидели два человека, совершенно - я бы сказал - полярных: Алексей Косыгин, возглавлявший кабинет министров, и Николай Подгорный, руководивший Президиумом Верховного Совета, то есть номинальный лидер государства. Если скажу, что они "не любили друг друга", я ничего не скажу. В Совете же Министров Косыгина, умнейшего хозяйственника, на всякий случай окружали люди Брежнева - старый друг генсека Дмитрий Полянский и знакомый ему еще по работе в Днепропетровске Николай Тихонов.

Как только у Брежнева начались проблемы со здоровьем, "друзья Подгорного" - так их называл Андропов - принялись распускать слухи о "тяжелой болезни генсека". Вслед за Политбюро их стали обсуждать и в ЦК. А приближался съезд партии. Чтобы заручиться поддержкой большинства членов Полит-бюро, Андропов попросил меня поехать в Киев, якобы по медицинским делам, и встретиться там с Владимиром Щербицким, лидером украинских коммунистов. Сказал в напутствие: "Передайте, что у него есть друзья, которые нуждаются в нем. Леониду Ильичу необходимо помочь. Надо думать о возможности переезда Щербицкого в Мос-кву". Я полетел в Киев, тем более что меня давно уже просили проконсультировать Щербицкого, у которого были некоторые проблемы с сердцем. Мы встретились, и после консультации, прошедшей на дому у Щербицкого, он, словно догадавшийся об истинной цели моего вояжа, пригласил меня к себе на дачу на берегу Днепра. Вдвоем мы вышли прогуляться в парк, и только тогда я - не называя, кто меня послал, - рассказал о состоянии здоровья Брежнева, о возникших в связи с этим проблемах, об амбициях соперников и изложил просьбу "московских друзей" о возможном его переезде в столицу. Щербицкий, которого в кулуарах Старой площади рассматривали как одного из наиболее вероятных преемников Брежнева, долго молчал, переживая услышанное, а потом отрезал: "Я догадывался обо всем. Но думаю, что Леонид Ильич найдет в себе силы выйти из этого состояния, он человек сильный… Мне его искренне жаль, но в этой политической игре я участвовать не желаю".

- Иначе говоря, ваша борьба за здоровье пациентов была тесно связана с их борьбой за власть. Деликатная миссия.

- Еще бы! Но Бог меня миловал: три раза я попадал в автомобильные аварии, у меня нет ни одной ноги или руки не перебитой. Но, как видите, я по-прежнему жив. (Поднимает сразу обе руки и играет пальцами.) Поверьте: за данными из медицинских сводок, проходящими через меня, охотились если не все, то самые мощные разведки Запада.

- То есть вы полагаете, что на вас покушались?

- Не могу утверждать, но сами судите… Достаточно сказать, что на протяжении нескольких лет моим пациентом был Гамаль Абдель Насер, президент Египта и лидер арабской революции. Началась же эта почти детективная история со звонка мне по кремлевской вертушке от Брежнева. В первые дни июля 1968 года Леонид Ильич сообщил мне, что один из наших самых близких зарубежных друзей серьезно болен и что его лечащие врачи хотели бы со мной встретиться. Не прозвучало ни имен, ни фамилий! При этом Брежнев настаивал на абсолютной конфиденциальности информации: "Привлекай к обсуждению только тех специалистов, которым полностью доверяешь. Никого, даже в советском руководстве, не информируй о результатах консилиума".

Я был заинтригован. А на следующий день в моем кабинете на Грановского появились египетские врачи. Стало ясно, что речь пойдет о здоровье Насера, только что прилетевшего в Москву.

Так вот, египетские врачи рассказали, что в последний год Насер стал жаловаться на боли в ногах. Они беспокоят его даже в неподвижном состоянии, не говоря уже о ходьбе. Причем если сперва боли были в стопах, то теперь уже и в бедрах. На пальцах появились признаки начинающейся гангрены… Выяснилось, что у президента Египта был нарушен обмен жиров и сахара, к тому же он курил крепкие сигареты. Наши коллеги из Каира склонялись к урологической версии заболевания, говорили о возможности опухоли. Мы же - я привлек к консилиуму еще двух наших специалистов - высказали твердое мнение, что речь идет, вероятнее всего, о типичном атеросклерозе сосудов ног. Впрочем, окончательный диагноз еще предстояло сделать после осмотра высокого пациента. С этим-то как раз и получилась незадача: египетская сторона так боялась малейшей утечки информации, что сперва не дала согласия на обследование.

После долгих заверений, обещаний и увещеваний нам все-таки удалось встретиться с Насером, которого сопровождал Анвар Садат. Президент Египта выглядел весьма утомленным. Сперва несколько замкнутый, после пятнадцати минут беседы Насер разговорился и признался, что очень мучительно перенес пять часов перелета в Москву. Ему доставляли страдания сильнейшие боли в ногах и бедрах. Из-за этого он вынужден был все время лежать, а ему надо было присутствовать на митингах, переговорах, в воинских подразделениях. Никто даже заподозрить не имел права, что президент тяжело болен… Вот и сейчас он хотел бы провести совещание, а сил нет. Но все равно придется, тем более что завтра он впервые представляет советским руководителям нового лидера палестинцев Ясира Арафата, прилетевшего в Москву под видом технического сотрудника по имени Амин.

Первое, что я сказал Насеру, это то, что ему надо бросить курить. Президент тут же вызвал адъютанта, демонстративно отдал ему лежащую на столе пачку сигарет "Кэмел", зажигалку и скомандовал: "Больше чтобы этого около меня не было". Осмотр и обследование подтвердили наш первоначальный диагноз: атеросклероз сосудов ног. Масштабы поражения были такими, что операцию на сосудах делать было нецелесообразно, и мы решили прибегнуть к консервативным методам. Бальнеотерапия - вот выход. Тем паче что цхалтубские радоновые источники давали хороший эффект при заболеваниях подобного рода. Насер обещал вскоре вернуться, предварительно оговорив с руководством Египта вопрос об отдыхе - это слово он особо подчеркнул - в Советском Союзе.

Я доложил обо всем Брежневу. Тот продолжал свое: "Если Насер сойдет с политической арены, это будет большой удар по нашим интересам… Официально его будет принимать Президиум Верховного Совета. Я скажу Подгорному…" И правда, позвонил Подгорный и в свойственной ему манере пробурчал: "Брежнев попросил помочь тебе с Насером. Свяжись с моими ребятами…" Как умели работать подгорновские "ребята", я узнал, когда приехал в Грузию, чтобы посмотреть возможности размещения в Цхалтубо президента Египта. Указание, как полагается у бюрократов, было спущено сверху вниз, и получилось, что прием Насера должен был организовывать заведующий не то фотолаборатории, не то какого-то фотокиноотдела Верховного Совета. Караул! Все государственные дачи в Цхалтубо были грязными, запущенными, а в санаториях самая большая палата не превышала по площади 12-14 метров. Причем без малейших удобств…

Незадолго до приезда президента появились представители его канцелярии, осмотрели предлагаемые Насеру три маленькие комнатки - каждая по 14 квадратных метров - и переглянулись в ужасе: "А других помещений у вас нету?" Я, уставший от безразличия принимающей стороны, только бросил: "Это лучшее что здесь есть…" Насер, надо сказать, в зубы дареному коню не -смотрел: приехал в сопровождении очень маленькой группки секретарей и охраны. "О нашем визите, надеемся, никто не знает?" - беспокоились египтяне. Какое там! Весь Цхалтубо только и говорил, что о приезде Насера. Часа за четыре до появления президента Египта в городе я пошел на базар почистить ботинки, а чистильщик, веселый дядька, приняв меня за отдыхающего, начал расписывать прелести Цхалтубо и буквально в деталях описал маршрут проезда президента, который накануне в обстановке строжайшей секретности прорабатывали офицеры 9-го управления КГБ…

Сознаюсь, я не ожидал, что бальнео-терапия бывает столь эффективна. Естественная радоновая вода поступала в мраморный бассейн, построенный еще в сталинские времена. Там и принимал лечебные ванны Насер. Прогулки в парке, диета, режим… Вскоре исчезли боли, пропала бессонница, не стало признаков гангрены. По окончании курса терапии президент засобирался из Цхалтубо домой. Мы договорились, что Насер через год приедет на радоновые источники вновь - поддержать форму. Но этого не случилось. И, затурканный каждодневными проблемами, я, честно говоря, начал забывать о нашем высоком египетском друге.

В начале сентября 1969-го я поехал в Жигули. Там, в живописном месте на берегу Волги, началось строительство одного из новых реабилитационных комплексов 4-го управления. После пререканий с проектировщиками и строителями я наконец-то обрел несколько часов отдыха. На берегу Волги мы варили уху, наслаждались теплом и покоем. И тут кто-то из местных руководителей сообщает мне: "Звонили из Москвы. Завтра утром вы должны быть на работе". Все как всегда! На следующий день в 8.30 я был на посту. Звонит Андропов - срочно надо ехать в Каир, к Насеру… Юрий Владимирович сказал, что готовить спецрейс нет смысла. И долго, и слишком заметно: израильская разведка держит под своим контролем все самолеты, садящиеся в Египте. Учитывая деликатность моей миссии, гораздо разумнее полететь обычным рейсом. "Наши товарищи проведут вас в первый класс, - сказал Андропов. - Там летит только один наш военный советник. Он вас не знает. В Каире вы спуститесь по отдельному трапу, и вас - по договоренности с египтянами - тут же отвезут куда надо… Единственная просьба: когда будете выходить, наденьте темные очки и шляпу, чтобы вас не опознали, если станут фотографировать из здания аэровокзала". История в духе Джеймса Бонда.

Но я сделал все, как меня просили, и не успел ступить с трапа на землю, как меня окружила толпа мужчин в похожих костюмах, в шляпах и в темных очках. В считаные секунды я оказался в машине. Через черный ход отеля "Шепард" меня подняли на последний этаж, где все было наглухо перекрыто охраной. Через двадцать минут появился личный секретарь Насера. Несмотря на наши рекомендации, президент Египта, загруженный делами, все время переносил дату отпуска. Насер много работал, а встреча руководителей арабских государств окончательно его вымотала. После общей слабости у него начались боли в груди: инфаркт миокарда? Египетские врачи засомневались, решили организовать консилиум. Никого из западных специалистов не пригласишь - тут же о болезни президента узнают в Израиле и Америке. Садат посоветовал позвать меня: "Доктору Чазову президент доверяет".

Маленький домик Насера стоял на территории бывшего военного городка. Меня провели на второй этаж, прямо в спальню президента. Насер встретил меня с грустной улыбкой: "Вот вы еще одним больным обзавелись…" В глазах его я прочел страх. После того как я его осмотрел, Насер спросил: "Когда все будет ясно окончательно?" Я ответил, что не раньше чем через десять дней. А пока необходим полный покой… Насер озабоченно покачал головой: "Это очень долго. Такое затяжное отсутствие главы страны может быть растолковано превратно. Израильская разведка с ног сбилась, выясняет, что со мной. Учтите, и за вами может пойти слежка. Очень прошу: не выходите никуда из гостиницы…"

В общем, решили, что я останусь в Египте как минимум на десять дней. Буду консультировать Насера каждый вечер, как только стемнеет. А, чтобы оправдать отсутствие президента на государственных мероприятиях, запустили информацию о том, что у Насера грипп. И в самом деле, эпидемия гриппа как раз гуляла по Каиру… Целыми днями я сидел в моем гостиничном номере, читал и скучал. Насер, видимо, почувствовал это и предложил мне съездить в Александрию: "Это недалеко. Город красивый и более европейский, чем Каир. К тому же там прекрасное море". Я с радостью согласился. Мне выделили переводчицу, молодую женщину, учившуюся в МГУ.

Наутро я приехал в аэропорт, но на самолет не сел. Запыхавшаяся переводчица подбежала ко мне и сообщила, что мы не полетим: "Обстоятельства изменились. Мы поедем поездом". Почему? Ответ один: "Так надо". Сели в машину, попетляли по пустыне и пристали к маленькому полустанку. Вместе с одним охранником сели в поезд и через час с небольшим были в Александрии. Погуляли по городу, заглянули в порт, а потом решили поужинать в маленьком ресторанчике. По-русски старались между собой не говорить - обеспечивали тотальное инкогнито! Едва мы заняли столик и получили меню, как появились музыканты. Как по наводке, они сразу направились к нам и заиграли "Подмосковные вечера". Мы поднялись и ушли.

…Разве мог Насер пребывать в бездействии? Не прошло и десяти дней, как он уже начал принимать своих министров. Я сделал все, что мог, и улетал в Москву с тяжелым сердцем. Догадывался, вряд ли президент будет следовать моим рекомендациям. И вообще было мне как-то не по себе. Кто-то мною весьма живо интересовался. И как выяснилось, не только мною. Через несколько лет до меня дошли сведения, что моя милая египетская переводчица погибла в автомобильной катастрофе. А Насер прожил три года подаренной ему тогда жизни. Президент приезжал в СССР - лечился в "Барвихе", где ему очень нравилось. Уезжая к себе в Каир, выглядел он хорошо, беды ничего не предвещало. Когда же вернулся в Египет, скончался скоропостижно. Все гадали о причине смерти. С академиком Лукомским, с которым мы консультировали Насера во время его пребывания в "Барвихе", мы обсуждали различные причины этой смерти, не исключая, учитывая обстановку на Ближнем Востоке, и возможного покушения на его жизнь, что было легко сделать, учитывая состояние его сердечно-сосудистой системы. Потом появилось сообщение одного агентства, утверждавшее, что врач Насера, проводивший массаж, был агентом "Моссада" и втирал мази, которые вызвали остановку сердца. Как показали последующие события, смерть Насера обозначила важную, ключевую веху и в истории Египта.

Осенью 1969 года меня наградили орденом Ленина, высшей наградой в СССР. Моя фамилия значилась в общем списке награждаемых со стандартной формулировкой: "За успехи в развитии медицинской науки и здравоохранения". При очередной встрече с Андроповым, недоумевая, я спросил его: "За что, Юрий Владимирович? Не заслужил я такой высокой награды". Андропов только удивился: "Какой вы все-таки, доктор, чересчур интеллигентный человек! Да поймите: то, что вы сделали для Насера, вы сделали для нашей страны… Ваша работа в Египте значила больше, чем если бы мы направили туда две дивизии".

Продолжение следует.

В следующем номере

Человек Кремля

Евгений Чазов - об эпохе трех "П", об Алексее Косыгине, побывавшем в роли утопающего, о том, как копченая ставрида ворвалась в большую политику, о Брежневе, который дирижировал оркестром, а также о последней прогулке Юрия Андропова. Читать >>

Досье

Евгений Иванович Чазов

  • Родился 10 июня 1929 года в Нижнем Новгороде.
  • Академик РАН, доктор медицинских наук.
  • В 1953 году окончил Киевский мединститут, затем - ординатуру в 1-м Московском мединституте. Работал в Институте терапии АМН СССР младшим, затем старшим научным сотрудником, позже - замдиректора по научной работе.
  • С 1965 по 1967 год - директор Института терапии АМН СССР, преобразованного в 1967 году в Институт кардиологии им. А. Л. Мясникова АМН СССР.
  • С 1968 года - замминистра здравоохранения СССР и завотделением неотложной кардиологии Института кардиологии им. А. Л. Мясникова.
  • В 1967-1987 годах - начальник 4‑го Главного управления при Министерстве здравоохранения СССР.
  • В 1975 году Чазов одновременно возглавил новый Всесоюзный кардиологический научный центр АМН СССР.
  • В 1987-1990 годах - министр здравоохранения СССР.
  • С 1990 года - вновь директор Всесоюзного кардиологического научного центра АМН СССР (в 1992-1996 годах - Кардиологический научный центр РАМН; в 1996 году преобразован в Российский кардиологический научно-производственный комплекс Минздрава РФ). Автор многочисленных научных работ.
  • Член ЦК КПСС (1982-1990), кандидат в члены ЦК (1981-1982). Депутат Верховного Совета СССР 9-11-го созывов. Герой Социалистического Труда (1978). Лауреат Государственной премии СССР (1969, 1976, 1991), Ленинской премии (1982), Государственной премии РФ 2003 года в области науки и техники.

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера