Архив   Авторы  

Рабочий сцены
Общество и наукаСпецпроект

Олег Табаков — о Белоснежке, которая кормит его уже много лет, o королевской красоте Анны Ахматовой, о штурвале, брошенном капитаном Ефремовым, о приводе в милицию за драку в бане, о том, как кирдык чуть было не подкрался незаметно, а также о народном способе лечения хандры
















 

Продолжаем прерванный полет: Олег Павлович остановил рассказ о событиях почти полувековой давности на драматическом моменте, когда у театра «Современник» стали усугубляться проблемы из-за систематических загулов главного режиссера…

— Часто Ефремов срывал резьбу?

— Цикличность и продолжительность этих периодов бывала разной, но мы любили Олега и прощали ему все. Он сжигал себя ради театра, окружающие это видели. Дошло до того, что партийная власть открыто предложила мне сдать Ефремова и занять его место. Однажды Алла Шапошникова, полногрудая секретарь Московского горкома КПСС, попросила прогуляться с ней от площади Маяковского вниз по улице Горького и принялась убеждать, дескать, надо принимать срочные меры, иначе театр погибнет. Я отмалчивался, ничего не отвечал. Потом была еще попытка завести разговор на ту же тему. Мне и в голову не приходило всерьез рассматривать подобные предложения. Предательство находилось вне моей системы координат, хотя я рано узнал массу скверного о театре — про людскую зависть, подлость, интриги, подковерную борьбу. Поэтому никогда не возил подчиненных лицом по столу, не получал удовольствия, унижая других. Между тем уверен, многих привлекает во власти именно возможность безнаказанно измываться над слабыми и зависимыми. Что касается Олега, он любил меня и выделял. Я в числе первых из «Современника» получил звание заслуженного артиста РСФСР, в 34 года — необычайно рано! — стал лауреатом госпремии СССР. Орден «Знак Почета» мне дали еще раньше, в 1967‑м. Это событие, правда, произошло без участия Ефремова. В отделе культуры ЦК КПСС работала инструктор Алла Михайлова. Она и принесла главному партийному идеологу Суслову список представленных к правительственным наградам в честь 50-летия Великого Октября. Михаил Андреевич пробежал проект документа и завернул обратно: «Не годится! Где молодежь? Надо переделать». Вот Алла Александровна и вписала с перепуга Андрюшу Вознесенского, Женю Евтушенко, меня… Помню, в дверь репетиционного зала просунулся длинный нос Эрмана, и Леня стал громко шептать: «Олег Николаевич, извините! Позвонили из Кремля, срочно вызывают Лелика». Ефремов не любил, когда отвлекали от работы. Недовольно оглянулся и сердито гаркнул: «За каким хреном?» Перепуганный Леня почти беззвучно прошелестел: «Ему орден дали». Последовала немая сцена почти из «Ревизора»… Раньше ведь как было? Сначала кандидатуру будущего орденоносца утверждали на уровне местного профкома, потом требовалось одобрение партячейки, райкома, горкома и далее — со всеми остановками. А тут, получается, я перепрыгнул, сам того не ведая, с десяток ступеней…

— А у Олега Николаевича уже имелись награды?

— В том-то и штука, что нет! Представь мое состояние после возвращения в театр с «Мальчиком и Девочкой», как в народе обзывали этот орден… Не объяснять же, что тому причиной примелькавшееся по киноэкрану лицо! Надо сказать, мне в жизни многое доставалось с опережением графика — звания, почести, даже инфаркт. И он, как оказалось, входил в обязательный набор успешного артиста Табакова. За восемь лет после Школы-студии МХАТ я сыграл в массе фильмов — «Война и мир», «Испытательный срок», «Накануне», «Живые и мертвые», «Чистое небо», «Люди на мосту», «Молодо-зелено»… Плюс театр — там нагрузка тоже получалась приличная. В какой-то момент сердце должно было не выдержать, дать сбой. Прихватило меня в Сокольниках, где проходила чехословацкая выставка, на которой давали вкусную еду. Собственно, ради нее я туда и поехал. Моя знакомая Клара Столярова работала в нужном павильоне и пропустила без очереди. Выпил виски, закусил «мухомором» — помидором с оспинками майонеза, слегка расслабился, как вдруг почувствовал: плыву… Поймал такси, отправился домой, там стало еще хуже. Пришлось бедной Люсе Крыловой вызывать неотложку…

— Обязательно жареный петух клюнуть должен, чтобы человек задумался о суете сует?

— Знаешь, меня пробило, когда санитары «скорой помощи» стали выносить из квартиры носилки, на которых я лежал, и один вдруг заорал: «Погоди, он еще живой. Нельзя вперед ногами!» Впервые поймал себя на мысли: ведь и в самом деле кирдык может приключиться, а Антошке, сыну, только четыре года от роду… По-отечески нежное участие в моей судьбе принял тогда академик Иосиф Кассирский, известный в СССР гематолог. До сих пор приятельствую с Генкой, его сыном. Раньше методика лечения инфаркта была своеобразная: полагалось семь недель кряду неподвижно лежать на спине и постоянно принимать аспирин — с каждым днем все большую дозу… До того закормили таблетками, блин, что язва образовалась! Положили меня в двухместную палату Боткинской больницы. Сначала помер один мой сосед, потом второй, затем бедолага из смежного отсека, с которым мы делили туалетную комнату. Он скончался в субботу ближе к вечеру. Врачи разошлись по домам, а санитарам лень было тащить тело в морг, и они, суки, не придумали ничего умнее, как запихнуть труп в ванную. Но я ведь этого не знал! Ночью встал по малой нужде, свет в туалетной комнате не врубил, успев за семь недель досконально освоиться на местности, сделал то, зачем пришел, открыл воду в ванной, поскольку рукомойник не работал, и вдруг почуял нечто подозрительное. Щелкнул выключателем, оглянулся и… едва не схлопотал повторный инфаркт. От неожиданности мог кондрашка запросто хватить!

Лежа на спине, порой представлял себя Андреем Болконским под Аустерлицем, размышлял о вечности. Когда начал потихоньку оживать, принялся обращать внимание на сестричек, иных до сих пор вспоминаю с удовольствием... Потом меня перевели в особый корпус, где трижды в неделю давали икру. Там же лечилась Ахматова. Она только-только вернулась с Сицилии, где получила престижную литературную премию. Я наблюдал за Анной Андреевной влюбленными глазами, старуха была по-королевски прекрасна…

— Мораль сей басни какова?

— Ты об инфаркте? С тех пор делаю в жизни лишь то, что мне по-настоящему интересно, не отвлекаясь и не размениваясь по мелочам. Это главный урок, который вынес из болезни. Я ведь потом еще раз угодил на койку, но перед тем, как залечь по второму кругу, успел побывать в Лаврушинском переулке и получить причитавшийся гонорар за театральные постановки пьесы «Белоснежка и семь гномов», к написанию которой имел непосредственное отношение. Между прочим, эта история до сих пор меня неплохо подкармливает. Словом, съездил за деньгами, вернулся домой и почувствовал: все, кончаюсь. Бедная Люся заметалась туда-сюда по квартире, не зная, что делать. А я смотрел на происходящее отстраненно, как бы со стороны. Умом понимал, что жена в панике, видел, как она любит меня, тревожится, места себе не находит, но взирал на все спокойно. Потом вдруг подумал: это конец и дальше пойду уже сам. Человек и живет-то в одиночестве, а помирает тем паче. Даже если рядом толпа людей… Испытывал ли страх? То состояние измерялось иными словами, другим душевным состоянием. Жалел лишь, что рановато. Помнишь, Владимир Владимирович… не вздрагивай, не Путин, а Маяковский, писал в предсмертной записке: «Счастливо оставаться… Жаль — снял лозунг, надо бы доругаться…» Вот так и я: не успел доделать кое-чего на этом свете. Стал подробно объяснять Люсе про сберегательные книжки: одна, мол, открыта специально для «Белоснежки», а на вторую переводят гонорары за съемки в кино, работу на радио, записи на грампластинках… Смотрю, жена не слушает, плачет. Решила: раз про деньги заговорил, точно умирает. Никого пугать я не собирался, однако сигнал сверху уловил: не заносись, умерь пыл! Не скажу, будто внял предупреждению Господа, но мысль о бренности земного бытия из заемной, книжной мудрости стала моей собственной, прочувствованной, абсорбированной. Как говорится, испытано на себе.

— Тем не менее, вы ведь не прекратили активничать: после того, как в 1970 году Ефремов ушел во МХАТ, фактически возглавили «Современник», став его директором.

— Звучит словно в советских кинороманах о комсомольцах-добровольцах, но в той ситуации я в самом деле не мог поступить иначе! Театр переживал драматический момент, уход Олега оказался сильнейшим ударом для всех, шоком. Мы поехали на победные, триумфальные гастроли в Среднюю Азию, нас принимали первые секретари республиканских ЦК Рашидов и Кунаев, залы ломились от публики. И вот возвращаемся в Москву — радостные, преисполненные светлых планов на будущее, и вдруг Олег объявляет свое решение… Все равно что бежать на свидание к любимой и мордой с маху налететь на бетонный столб. Для меня это было настоящей катастрофой. Четырнадцать лет отдал «Современнику». Четырнадцать! Ефремов предлагал идти вместе с ним во МХАТ. Не только мне, но и некоторым другим. Мы с Женькой Евстигнеевым наотрез отказались обсуждать тему. Кажется, Олег не ожидал подобного поворота... А ведь вопрос о назначении руководителя Художественного театра обсуждался на самом верху, дать задний ход и изменить что-либо Ефремов не мог…

— Вряд ли это искупило его вину в ваших глазах. Наверное, затаили обиду?

— Смешной ты человек! Речь шла не о пустячке копеечном — о предательстве. Мы же любили Олега, выбрали его главой семьи, поверили, будто это навсегда. Словно отец ушел из дома, сказав, что отыскал местечко потеплее. А мне, как ты помнишь, чувство безотцовщины знакомо с детства, однажды испытал подобное и повторения не желал. Самое страшное, что можно было вообразить в создавшейся ситуации, это разрушение дела, которому мы собирались посвятить жизнь. И тогда я стал директором. Никто меня не просил, и я ничьего совета или одобрения не спрашивал. Если капитан первым покидает судно в шторм, кто-то же должен стать к штурвалу! Потом меня вызвали в отдел культуры горкома партии: «Будете рулить?» Ответил: «Уже». Но обязанности худрука на себя не взял. После ухода Олега в театре не стало главного режиссера, эту роль попыталась сыграть специально избранная коллегия в составе Лили Толмачевой, Гали Волчек, Игоря Кваши, Андрея Мягкова, кажется, Вити Сергачева и меня. Мы собирались, пробовали что-то такое обсуждать, решать, но я быстро просек, что актеры не могут ничем по-настоящему руководить. И все же главной цели нам удалось добиться: «Современник» не только остался на плаву, но даже прибавил ходу! Перед тем как отчалить, Ефремов все же внял многолетним призывам, обратил внимание на классику и попытался поставить чеховскую «Чайку», однако тот спектакль не стал событием. А вот когда Олег ушел, мы словно второе дыхание обрели, развернулись по полной программе.

— Вы прекратили общение с Ефремовым?

— Пару лет не разговаривали. Даже не здоровались, случайно встречаясь. Он ведь что сделал на прощание? Уже объявив свое решение, пожаловал к нам на совет и заявил с порога: «Что, мля, заседаете? Ну-ну! Только учтите: Лелик дал согласие занять место главрежа». Я, понятное дело, возмутился, потребовал рассказать, откуда такая любопытная информация. Да вот, отвечает, мне в горкоме партии сообщили. Говорю: «Поехали вместе, пусть подтвердят в моем присутствии». Конечно, никто такой глупости повторить не мог, поскольку я не подписывался на подобные назначения.

— Олег Николаевич извинился?

— Нет! Помирились мы значительно позже. 25 августа 1970 года умер Василий Топорков, учивший и Олега, и меня. Смерть хронологически почти совпала с уходом Ефремова из «Современника». Если хочешь, в этом был определенный знак. В почетном карауле у гроба учителя мы оказались рядом. Тут же стоял Сергей Бондарчук, принявшийся ругать нас последними словами: «Где ваша совесть, идиоты? Совсем стыд потеряли! Хотя бы из уважения к Василию Осиповичу, сделавшему из вас актеров, пожмите друг другу руки, дураки». Но прошло еще какое-то время, прежде чем Ефремов нашел в себе силы прийти ко мне и принести извинения. Мы даже слезу по случаю восстановления порушенных дипломатических отношений пустили… А дальше было так. Я самолично решил стать директором «Современника», а спустя семь лет, тоже никого не спросив, сложил с себя полномочия. Правда, Галю Волчек, которую в 72-м году власти наконец-то назначили главным режиссером, предупредил. Я понял, что мое представление о задачах, стоящих перед театром, совершенно не совпадает с тем, как видят развитие «Современника» остальные члены правления. Вот и написал заявление об уходе из директоров по собственному желанию, понизив себя до рядовых актеров труппы. Потом и вовсе перешел на разовые спектакли. В то время я много работал за границей, сделал десятка два постановок, хотя всегда знал, что не обладаю режиссерским талантом. Зато я способен научить актеров хорошо играть. Что же касается концепции, философского осмысления роли и прочих словесных красивостей — это, извини, не ко мне… В 83-м году я попал по контракту в Соединенные Штаты, потом перебрался в Канаду, где должен был ставить очередной спектакль. Там-то меня и подкосила болезнь. Начиналось с банального насморка, затем возник фарингит, ларингит, бронхит… Пошло-поехало! Если хвори дать разгуляться, потом ее не остановишь. Словом, вернулся в Москву с воспалением легких, итогом которого стала астма. У нас это наследственное — бабушка, мама, все страдали. Вот и меня прихватило. Долго не мог оправиться, задыхался, а на дворе стояло лето, шел июль… Из-за постоянных проблем со здоровьем настроение было хреновое, а тут еще в довершение к прочим радостям возникли проблемы и в Театре-студии на Чаплыгина, мы прекратили играть там. Случилась отвратительная история: к нам в подвал приехали коллеги из Финляндии, специально выкупили три вагона в поезде «Лев Толстой» и пожаловали из Хельсинки. А ученицу мою, занятую в спектакле «Две стрелы», не отпустили в тот вечер из ТЮЗа, где она состояла в штате. Пришлось все отменять, извиняться перед финнами. Но что толку от слов, если у людей испорчена поездка, а наша репутация растоптана в грязи? Я не сдержался, рубанул сплеча: «Закрываем лавочку! Подвал больше не работает!» Действительно, три года студия не функционировала, актеры разбрелись по разным театрам, что было горше всего...

И такая дикая тоска навалилась на меня летом 83-го! Лежал дома, уткнувшись носом в стенку и укрывшись с головой пледом, чтобы не видеть и не слышать никого. При этом, замечу, депрессиям я не подвержен, любую хандру преодолеваю при помощи стакана беленькой и двенадцати часов здорового сна. Я ведь считаю себя успешным, победительным человеком по жизни. За исключением эпизодов, которые отношу к неприятным осечкам: это инфаркт, уход из «Современника» в 83-м и прошлогодняя история с обвинениями в попытке мошенничества трех сотрудников МХТ. Дело тянется, тянется, тянется… Признаю просчет: не надо было брать на работу в театр Прудкина-младшего, из-за него и начались проблемы. Но за Владимира Марковича очень уж настоятельно хлопотали. Сначала высокопоставленный сотрудник ФСБ, ему я отказал без колебаний. Когда же обратились двое близких моих приятелей, прислушался к просьбе. Теперь жалею…

Так вот, возвращаемся в лето 83-го. Я очень торопился выздороветь, поскольку намечались гастроли «Современника» в Волгограде и Донецке. Активно лечился, стараясь поспеть в срок и не подвести товарищей. Позвонил тогдашнему директору театра Володе Носкову, вполне милому и славному человеку, впоследствии много лет руководившему Центральным домом литераторов: так, мол, и так, я на ногах, к бою готов. А он отвечает: «Олег, не переживай. Мы уже ввели дублеров на твои роли. Они сыграют, а ты лечись». И тут я окончательно осознал, что мне не по пути с этими ребятками. В приличном обществе такие вещи за спиной не делают. Да, порой я отсутствовал в Москве по четыре-пять месяцев, но никогда не подводил театр, ничего не срывал и не скрывал, не просил переверстывать под меня репертуар. За все годы работы в «Современнике» по моей вине подобие серьезной проблемы возникло лишь однажды. Трагикомичная история! Кажется, в 58‑м или в 59-м человек нетрадиционной сексуальной ориентации полез ко мне в бане с непристойными предложениями. Будучи провинциалом по духу и воспитанию, я без лишних разговоров хватил беднягу железной шайкой по голове и… оказался в милиции за драку в общественном месте. Стражи правопорядка не стали долго держать меня в кутузке, из отделения я рванул в театр, но, пробираясь через оркестровую яму, увидел, как на сцену выходит Игорь Кваша в моих красных носках и сшитых на заказ мокасинах… Спектакль «Никто» в тот вечер отменять не пришлось, хотя я чувствовал себя за кулисами не слишком комфортно. Словом, заявление Володи Носкова, что в предстоящих гастролях «Современник» на меня не рассчитывает, было из разряда сюрпризов, которые не отнесешь к приятным.

— А кого ввели на роли вместо вас?

— Моих же учеников! Они-то искренне считали, что помогают мне, выручая учителя в трудную минуту… Что тут сказать? Никаких разборок, выяснений отношений я, разумеется, затевать не стал, лишь вежливо попрощался и… перевернулся в кровати на другой бок. Видимо, кто-то сообщил Ефремову о моем душевном кризисе и отчаянном состоянии, поскольку на следующий день он возник в дверях квартиры на Селезневке, где я тогда жил. Поглядел на умирающего и сказал: «Лелик, кончай, б…дь, дурью маяться. Вот принес тебе пьесу, прочти на досуге». Это был «Амадей» Питера Шеффера. С тем в 83-м я и перешел в Художественный театр. А спустя еще год Олег подал высокому начальству бумагу-ходатайство о моем назначении ректором Школы-студии МХАТ. Его вызвал к себе Лигачев, секретарь ЦК. Егор Кузьмич взял Ефремова под локоток, отвел в сторонку и доверительно спросил: «А Табаков-то наш человек? В «Семнадцати мгновениях весны» врага сыграл, Шелленберга». Ефремов успокоил: «Наш! На сто процентов!» Так меня утвердили на посту, на котором я честно оттрубил пятнадцать лет.

— МХАТ в тот момент продолжал катиться по наклонной?

— Наиболее успешной практика в Художественном театре была у Олега в первые пятнадцать лет. До 1985 года. А потом началось — раздел на две труппы, разброд и шатания… До анекдотов ведь доходило! Помню, садился в такси и говорил: «Во МХАТ!» Водитель обязательно уточнял: «Вам в какой — в мужской или в женский?» Одним руководил Ефремов, вторым — Доронина.

— Этого раздвоения личности можно было избежать?

— Понимаешь, в труппе числилось сто пятьдесят человек, которые встречались дважды в месяц — у окошка кассы в день зарплаты. Значительная часть актеров оказалась не востребована Олегом, он элементарно не мог найти работу для каждого, распределив роли равномерно между всеми. Любой главный режиссер строит театр под себя, в соответствии с собственными представлениями. Если артист сидит без дела год, второй, третий, он начинает проявлять беспокойство и неудовольствие. Словом, проблемы долго накапливались, обстановка сложилась не самая творческая и благоприятная. Выход найти предстояло, в итоге ведь страдали все. Время неслось вперед стремительно, угнаться за переменами становилось сложно. К примеру, пьеса Рощина «Перламутровая Зинаида», до прихода к власти Горбачева казавшаяся политическим откровением на грани фола, в эпоху гласности растеряла налет фронды, превратившись в обыденность. «Водораздел» труппы на две части выглядел наиболее безобидным из вариантов. Благо помещений хватало. Правда, никто долго не мог решиться на последнее слово. И тогда на общем собрании коллектива, проходившем в здании театра на Тверском бульваре, я встал и объявил: «Те, кто поддерживает Ефремова, пожалуйте в малый зал». И первым отправился к дверям, следом потянулись остальные… Но Олег взял далеко не всех желающих, деление на «чеховских» и «горьковских» не прошло бесследно. Даже сегодня об этом вспоминать больно. Надо поклониться Татьяне Дорониной: она приняла отвергнутых, ни один артист в тот момент не оказался на улице. Заслуживающий уважения поступок! Как бесспорен и актерский талант Татьяны Васильевны. Готов засвидетельствовать: она — одно из самых заметных женских дарований в русском театре второй половины двадцатого века. Особенно на этапе работы в БДТ у Товстоногова. Я встречался с Дорониной на сцене, мы вместе играли в спектаклях «Скамейка», «На всякого мудреца довольно простоты»…

Заканчивая же рассказ о разделе МХАТ, вынужден констатировать: ставка, сделанная Ефремовым, не сработала, чуда не случилось. Дела в театре шли все сложнее и сложнее. Олег в это время уже болел, а в последние годы и вовсе был прикован к аппарату искусственной вентиляции легких, не мог дышать самостоятельно. Как это обычно случается в природе, стоит сильному, крупному животному ослабеть, вокруг него тут же начинают кучковаться всякие шакалы, гиены и прочие малосимпатичные твари… Художественный театр перестал быть успешным, и актеры, которые нуждаются в постоянной любви и признании у зрителей, обвинили во всех грехах руководителя. И это тоже, увы, не ново. Сукины дети… Олег видел, что происходит, прекрасно понимал и дважды предлагал мне объединить в единый коллектив МХАТ и студию с Чаплыгина, слиться, так сказать, в творческом экстазе. Впервые разговор об этом зашел году в 92-м. Мы отобедали в ресторане на Чистопрудном бульваре, я, вдохновленный, тут же отправился к своим ребятам, но не встретил понимания. Женя Миронов, Володя Машков, Сережа Газаров и другие смотрели на меня с удивлением, искренне недоумевая, зачем им, молодым, успешным, идущим в гору, впрягаться в чужую телегу и тащить ее за собой. Подобная перспектива не вызвала ни энтузиазма, ни положительных эмоций. И моя метафора про новое вино в старых мехах должного эффекта не произвела. Ребята как стояли в курилке с сигаретами, так и остались в тех же позах, только ниже головы опустили. Я сразу и затих...

В то время в Кремле Горбачева сменил Ельцин, а Олег Николаевич дружил с Михаилом Сергеевичем и по одной этой причине не попадал в ближний круг нового лидера. Похожее отношение распространилось и на театр, он исчез из поля зрения, его место заняли другие фавориты…

Я же был связан с Борисом Николаевичем по жизни. Мы познакомились, когда он работал на Урале, а я директорствовал в «Современнике». Однажды театр собирался на гастроли в Свердловск, и мы заранее договорились о встрече с моим давним приятелем Яковом Рябовым, первым секретарем обкома КПСС, которого я знал еще по комсомолу. И вот мы приезжаем, и мне передают Яшино письмо: «Олег, извини, улетаю в срочную загранкомандировку. Но тебя будет опекать хороший парень — Боря Ельцин. На него можно положиться, он все сделает». Действительно, мы встретились и как-то сразу глянулись друг другу. Потом была пауза в общении, пока наши дорожки не пересеклись в Кремле на всесоюзном совещании заведующих вузовскими кафедрами обществоведения, где я выступал. Что-то такое рассказывал про Обломова и Штольца, говорят, был в ударе. Словом, вернулся на место в зале и чувствую: кто-то крепко обхватывает меня за плечи. Оглядываюсь — Борис Николаевич улыбается: «Ну, ты молодец!» Вновь мы увиделись, когда Ельцин уже возглавлял московскую городскую парторганизацию, а я мучительно пытался закончить стройку в подвале на Чаплыгина. Наладочно-пусковые работы безнадежно затягивались, мы ни за что не управились бы в срок без вмешательства высокого начальства. Я позвонил помощнику Бориса Николаевича Виктору Илюшину, и тот моментально соединил нас по телефону. Ельцин предложил приехать, разговор продолжался часа четыре, не меньше. В итоге театр открылся в строго указанное время… Вскоре мне представился шанс отблагодарить Ельцина: когда он угодил в немилость к Горбачеву, лишился места в партийном ареопаге и сидел замом в Госстрое, я дал интервью влиятельному молодежному журналу, где сказал, что, потерпев карьерное поражение, Борис Николаевич одержал серьезную нравственную победу. Думал, корреспондент или редактор вычеркнут реплику, нет, напечатали слово в слово. Тогда немногие решались поддержать опального политика, и Ельцин по достоинству оценил мой жест…

Ефремов всерьез рассчитывал, что знакомство с главой государства поможет мне спасти находившийся в финансовых тисках МХАТ. На творческом вечере Славы Тихонова в Доме кино мы сидели в первом ряду, и Олег, хлопнув по колену, сказал: «Все, Лелик, следующий сезон в Художественном театре твой! Готовься принимать хозяйство». Верю, Ефремов вполне искренне хотел этого, я ведь оставался одним из немногих, кто никогда и ни при каких обстоятельствах не предавал его. А знакомство наше к тому времени насчитывало более сорока лет... Но своим саратовским умом понимал я и другое: у Олега не было ничего, кроме театра. Отнять МХАТ значило убить его. Он «знал одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть…». Могу повторить сказанное со сцены Художественного театра на прощании с Олегом Николаевичем в мае 2000 года. Ефремов напоминал мне мальчика из рассказа Пантелеева «Честное слово». Его поставили на пост, и он стоял до самого конца, не ушел…

То, что именно я после смерти Олега возглавил МХАТ, приняли не все. Наверняка и сегодня кто-нибудь задается вопросом: а почему Лелик? Не ввязываюсь в подобные дискуссии, предпочитаю отвечать делом: полным зрительным залом, который стал нормой для Художественного театра. Хочешь, конкретные цифры с последних спектаклей назову? Вот сводка: «Изображая жертву» — проданы сто процентов мест, «Дуэль» — тоже сто, «Дворянское гнездо» — сто, «Крейцерова соната» — сто… Даже неловко, решишь, будто специально выбрал ударную неделю, чтобы похвастаться. Давай другие дни посмотрим… Ага, вот: на «Лес» в кассах осталось сто семьдесят четыре непроданных билета, на «Киже» — девяносто. Для сравнения скажу, что десять лет назад наполняемость не составляла и половины зала. Как говорится, почувствуйте разницу… И что мне после этого слова критиков и оппонентов? Конечно, я все вижу, слышу, помню. Думаю, именно так и положено вести себя Льву по гороскопу…

— И на «Современник» зла не держите?

— Все давно прошло… Да, несколько странно, что семь лет моего директорства не нашли отражения в истории театра, однако об этом надо спрашивать не меня. Получается, будто после Ефремова труппу сразу наследовала Волчек. Кому-то, видимо, хочется считать подобным образом. Что ж, я не могу запретить. Но на моей любви к Галине Борисовне это никак не отражается, она по-прежнему остается очень близким и дорогим для меня человеком. Так было, есть и будет. Я незлобив и обладаю комплексом полноценности. Это главное. Конечно, мне случалось ошибаться и разочаровываться в людях. Но я закусывал до крови губу и шел дальше. Никогда не делал ничего в ответ, не тратил силы на это. Да и потом, старичок, глупо уже обижаться в моем возрасте. Лучше не злость копить на живых, а любить их. Это продуктивнее, чем носить цветочки на могилки. Двух моих главных друзей уже нет на этом свете — Мишки Свердлова и Славки Нефедова. Мы были ровесниками, вместе ходили в драмкружок саратовского Дворца пионеров, а сколько раз выручали друг друга — не перечислить. Однажды местный уркаган, положивший глаз на мою девушку, хотел разбить мне крестец и замахнулся сзади ломом. Я не мог видеть момент удара, Мишка же принял его на себя, отвел угрозу, хотя сам сильно тогда пострадал... Мы прошли рука об руку огонь и воду, попадали в разные переделки, а сегодня Миша лежит в Израиле, Слава — в Москве… Покинула бренный мир и Ольга Хортик, внучка художника Валентина Серова, которой обязан очень многим. Я учился на втором курсе школы-студии, тяжело заболел, и Ольга Александровна забрала меня из общаги к себе домой. Так я и прожил три года нахлебником в квартире на Большой Молчановке. Ольга Александровна деликатно и тактично придала мне человеческий облик, на классических примерах объяснила в Пушкинском музее азы живописи и скульптуры, привела в Большой зал консерватории, где я, к своему стыду, банально заснул на симфоническом концерте… Не забуду эту женщину! Навсегда сохраню благодарность и к учительнице по литературе Юлии Давыдовне Лейтес, сумевшей привить мне не только любовь к книгам, но и вкус. Я встречал много хороших людей, гораздо больше, нежели плохих. Мне нравится полнокровная жизнь, я люблю ее, ты, наверное, это почувствовал. В конце концов, моей Маше четыре года! Летом мы с ней каждый день катались на велосипедах. Иногда километров по пять. Правда, вчера я неудачно вписался в поворот, свалился и долго не мог самостоятельно подняться. Так стало обидно, почти до слез! Пришлось кликнуть из дома сына. Павел выбежал, подсобил… К счастью, есть кому прийти на помощь, если что. Впрочем, обузой для родных не стану, уж лучше уйду в богадельню. Я не фаталист и не романтик. Понимаю: никто не вечен, однако то, что отпущено сверху, все мое. В роду у нас долгожителей вроде не водилось, но обеим бабушкам было глубоко за восемьдесят, папе — семьдесят семь, маме — семьдесят пять… К слову, хочу восстановить могилу моего деда Андрея Францевича Пионтковского, жившего до революции в селе Гонората Балтского уезда Одесской губернии и владевшего там большими земельными угодьями. При советской власти через кладбище прокладывали новую дорогу и снесли часть надгробий. Собираюсь заказать могильный крест и тогда смогу считать, что выполнил долг перед предками. Если по каким-то причинам не успею осуществить задуманное, Антон завершит. Мы с сыном уже обсудили тему. Как говорится, погост сдан — погост принят!.. Расскажу тебе последнюю кладбищенскую историю, чтобы беседу закруглить. Когда после тяжелой болезни умер Вячеслав Невинный, с которым мы вместе начинали и потом долго работали, я пошел в мэрию и сказал то, что обычно вслух не произносят: «Мне ведь место на Новодевичьем, наверное, полагается? Можно, мы там Славку похороним? Для себя согласен на что-нибудь попроще…» Оказалось, нет, нельзя. Жаль! Я бы поменялся…

В предыдущем номере

Олег Табаков рассказал о том, почему он регулярно носит цветы на могилу Никиты Хрущева, как Олег Ефремов агитировал за КПСС, кому помешало здание театра «Современник» на Триумфальной площади, а также о том, как нажиться на книжках из серии «Библиотечка «Красноармейца». Читать >>

В следующем номере

Без грифа «секретно»

Роальд Сагдеев о том, как Нильс Бор не вписался в ленинизм, почему Ландау не чтил Ломоносова, об инновациях за колючей проволокой, китайских брюках академика Курчатова, о своем родстве с Дуайтом Эйзенхауэром, а также о том, кто на самом деле победил в мировой космической гонке. Читать >>

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера