Архив   Авторы  

Телевезучая
Общество и наукаСпецпроект

Кира Прошутинская — о том, как Валерий Комиссаров дошел до «Дома-2», почему прервался «Ночной полет» Андрея Максимова, о ссоре с «прорабом перестройки» Александром Яковлевым, о последнем пути Влада Листьева, о том, как Михаил Горбачев признавался в любви, а также о бесконечном одиночестве Валентины Леонтьевой



















 

Многих вы знаете по экрану — тех, кому Кира Александровна помогла состояться в профессии, стать заметными фигурами отечественного ТВ. Она помнит учеников, гордится лучшими, переживает за не самых удачливых, но слов благодарности от оперившихся и ставших на крыло не ждет. Или умело скрывает это…

— Запамятовавшие, что когда-то делали первые телешаги под вашим чутким руководством, попадаются?

— Еще бы! Не люблю упрекать людей в неблагодарности, но иногда они меня удивляют. Скажем, Дмитрий Захаров при встрече даже не здоровается, словно мы не знакомы. Не претендую на звание его наставницы, но все-таки во «Взгляд» Диму выбрали мы с Малкиным. Многие выходцы из той программы, став звездами, отдалились, воспарили, а после так и не спустились с вершин. Саша Любимов всегда был чуть в стороне, сам по себе. Влад Листьев хорошо относился к Толе, поэтому и отношения с ним сложились более душевные. Олег Вакуловский, по собственной воле сбежавший из «Взгляда», в последние годы перед смертью вернулся к нам, мы хотели вместе сделать проект да не успели…

— Когда-нибудь испытывали зависть к этим ребятам?

— Врать не хочу: в определенной мере — да. Они были более удачливы, нам все давалось гораздо тяжелее. Мы понимали, что, может, в чем-то талантливее, но везение оказалось на их стороне.

— О собственной политической карьере не задумывались? Ведь пробились же иные ваши воспитанники в депутаты, стали, так сказать, народными избранниками.

— Этого точно не хотела, хотя Малкин периодически подзуживал: «Давай, Кира! Ты деятельная натура, столько полезного для людей сделаешь». Но дальше разговоров дело не шло. Понимала: не мое. Вот Комиссаров стал депутатом Госдумы, работает там уже не первый созыв. Валерка — талантливый, одаренный тележурналист, но те замечательные программы, которые он снимал в начале 90-х, долго не находили отклика у аудитории, имели низкий рейтинг. Это настоящая трагедия для творческого человека! Комиссаров страшно переживал, без конца твердил: «Вот увидите, я перешагну через себя, научусь делать коммерческие проекты, заработаю кучу денег!» Малкин предупреждал: «Только учти, что тогда потеряешь творчество и никогда к нему не вернешься». Толя оказался прав: Комиссаров придумал суперпопулярную у части зрителей «Мою семью», потом запустил «Дом-2»… Я пыталась смотреть это действо, силясь понять феномен комариного жужжания под микроскопом, но выдерживала не более пяти минут. Отдаю должное таланту Валеры: он сумел нащупать нерв и предугадать интерес публики к шоу определенного рода…

Знаете, проще всего критиковать и осуждать других. Телевизионные люди славятся этим умением, комплименты в адрес коллег даются нам гораздо хуже. Но каждый сам устанавливает планку допустимого. Скажем, когда Парфенов пришел с идеей проекта «Про ЭТО», прочел слоган, придуманный для Елены Ханги, — «Единственная ведущая, которая не краснеет», мы с Толей, в очередной раз оценив креативность Лени, отказались от предложения. Парфенов пожал плечами: «Зря, другие согласятся». Мы понимали, но собственное представление, что можно себе позволить, а что нет, заставило пожертвовать возможной коммерческой выгодой. В этом смысле показателен проект «Человек в маске», герой которого скрывал лицо, стыдясь рассказываемой истории. Зато сегодня люди готовы на публичный душевный стриптиз, за деньги согласны пройти испытание на детекторе лжи и признаться во всех тяжких. Подобное считается нормой. Не хочу заниматься морализаторством, но, как выразился участник выпуска «Пресс-клуба», посвященного книжке Ксюши Собчак «Энциклопедия лоха», расчеловечивание человека лежит на совести современного телевидения.

— Ксению, кстати, никогда не пробовали привлечь к сотрудничеству?

— Однажды попытка была, но ничего не получилось, мы не договорились.

— О цене?

— До обсуждения сумм дело не дошло. За трудолюбие, фанатичность и упертость, с которыми Ксения лепит собственный образ, она заслуживает высших оценок, в этом ей нет равных. С точки же зрения профессии Собчак меня не слишком убеждает, ведение передач — не самая сильная ее сторона. Но, бесспорно, это яркий телеперсонаж. Любопытно понаблюдать, что с Ксенией произойдет, когда она окончательно перерастет нынешнюю роль. Девушка-то умная, честолюбивая… Собчак многие пробуют подражать, но часто получается не слишком удачно. У нас в компании была замечательная девочка, подавала большие надежды как ведущая, но решила создать себе имидж светского персонажа с налетом скандальности, посчитав, что так проще и быстрее добиться успеха, и все порушила. Не можем пристроить ее ни в один проект. А вообще молодые у нас замечательные! Иногда слышу, что новое поколение измельчало. Не согласна! В нем полно интеллектуалов с острым языком и хорошим чувством юмора. Они абсолютно свободны, говорят в глаза, что думают, невзирая на чины и звания. По крайней мере, мы в ATV берем именно таких. С ними интересно!

За эти десятилетия перед глазами прошла масса народу. Иногда неловко напоминать, что и тот у нас начинал, и этот. Помню, как Малкин бился за Диброва, говорил, что он самый талантливый из всех, а собеседники крутили пальцем у виска: казак с ростовским говором — звезда? Не смеши! Недавно приходил Быков. Он прекрасно помнит, что его теледебют состоялся в одном из первых выпусков «Пресс-клуба». Диме было двадцать с небольшим, он только осваивался в журналистике. А сегодня почти мастер! Я его люблю, хотя и критиковала за то, что не умел слушать собеседника, но сейчас, кажется, Быков преодолел недостаток, который недавно ему очень мешал. Дима движется вперед, и это ценно. К сожалению, многие представители нашей профессии после первого успеха окукливаются и деградируют. А еще я всегда советую мужчинам-ведущим не забывать следить за гормонами. У работающих в кадре представителей сильного пола развиваются женские гормоны. В геометрической прогрессии! Те вдруг становятся капризны, истеричны, мелочно требовательны. Очень мало на телевидении настоящих мужиков. Один из них — Познер. Хотя передачу его теперь практически не смотрю. Ощущение, что Владимир Владимирович устал, ему всегда скучно, он не готовится к программе и порой плавает в теме, элементарно не зная, о чем спросить гостя. Мы и прежде часто с ним ссорились из-за этого, но он по-прежнему может взять своим безграничным обаянием — человеческим, мужским, телевизионным, хотя, к сожалению, и этого бывает мало для современного ТВ.

— А с Иваном Ургантом работали?

— Мы даже записали пару выпусков программы «Традиционный сбор», которая готовилась для канала «Россия». Ваня тогда вел шоу на «Муз-ТВ», его еще никто толком не знал. Мне он сразу понравился. Ургант органичный, тонкий, с замечательной реакцией. К сожалению, из нашего проекта ничего не получилось: коллеги позаимствовали идею, и в эфире появилась передача схожего содержания под названием «Одноклассники». С ATV подобное случается нередко. Был у нас хороший канал «Ретро», вещавший в дециметровом диапазоне и распространявшийся по кабельным сетям, а потом у компании-конкурента возникла «Ностальгия» с аналогичной тематикой. Случаются же в жизни совпадения! Раньше ужасно расстраивалась, узнавая об очередном «заимствовании», а теперь говорю себе, что жизнь, значит, проходит не зря, если невольно помогаем ближним, делясь с ними стоящими находками…

Конечно, золотые годы ATV — первое десятилетие существования компании. Но это было и самое сложное время. Больших страданий не испытывала ни до, ни после! Постоянно балансировали на грани между закроют или разрешат, возьмут или в корзину выбросят. Сегодня спокойнее, мы приняли современные правила игры: покатит — хорошо, нет — убиваться не будем. Летом ATV снимало цикл передач с блистательной Ольгой Аросевой, которая в обществе нескольких собеседниц должна была обсуждать светские новости. Первый канал дал программе название «Раньше всех» и начал показывать ее в августе, но, к сожалению, досрочно снял с эфира без вразумительных объяснений. Но я сейчас хочу сказать не об этом. Во время съемок случился комичный эпизод. Среди милых дам, с которыми пила чай Ольга Аросева, была и Дарья Донцова. Нам давно хотелось пригласить ее в какой-нибудь проект. И вот появился шанс. Я пришла на съемки, решив сказать Донцовой несколько приличествующих моменту слов о том, как рады видеть ее в гостях. Дарья молча выслушала и странно посмотрела на меня. На всякий случай я уточнила: «Моя фамилия Прошутинская, работаю главным редактором ATV». Тут Донцова наконец прервала паузу: «Ну здравствуй, главный редактор Прошутинская! А я Груня Васильева. Делаешь вид, будто не узнаешь?» Теперь уже я погрузилась в глубокое молчание. И народ вокруг затих в недоумении. Мне ничего не оставалось, как осторожно поинтересоваться: «В каком смысле?» Дарья, похоже, всерьез обиделась: «Неужели не помнишь, как мы сидели, болтали, выпивали у общей подруги Машки Трубиной в ее квартире на метро «Аэропорт»?» Я стала мучительно думать: да, с преподававшей в Литинституте Трубиной мы дружили, но Груню, хоть убей, вспомнить не получалось. Что делать? Дурацкая ситуация! Или — память дурацкая?

Впрочем, подобная история для меня нетипична. Стараюсь быть внимательной к людям, никогда не забывать сделанное добро и искренне радуюсь, видя такое же отношение со стороны других. Скажем, есть люди, которым помогала гораздо больше, чем Яне Чуриковой, но именно она не устает повторять, что Прошутинская — ее телевизионная мама. Подобная благодарность меня обескураживает. Умение говорить спасибо сейчас встречается, к сожалению, крайне редко, жизнь приучила к обратному. Часто человек даже уйти красиво не умеет, чтобы потом иметь возможность вернуться…

— Почему прервался «Ночной полет» Максимова?

— Не знаю, что и ответить. У нас странные отношения с Андрюшей, но, как говорится, не я первая начала. Нет-нет, мы не ссорились, тем не менее прежнее плодотворное сотрудничество сведено до программы «Дежурный по стране», в которой Максимов выступает в роли ведущего и собеседника Михал Михалыча Жванецкого. Записывается передача в нашей студии, если случайно встречаемся в коридоре, Андрей обычно не здоровается. Вот и все.

— Но причина у подобного поведения должна быть.

— Не хочу строить гипотезы, точно не знаю, могу лишь предположить: когда в компании в очередной раз начались трудности, Андрей договорился о переходе в штат ВГТРК, посчитав, что там у него больше перспектив для роста. Максимов нравился мне как ведущий, он ведь начинал во «Времечке», потом вел «Пресс-клубы» и всегда находил точную интонацию, которая располагала слушателя и собеседника. Собственно, он и сейчас ее не утратил… Андрей часто произносит неприятные и несправедливые вещи в наш адрес, но мы ни разу ему не ответили, хотя нрав у Малкина горячий, сказать он может всякое... Нет, в последнее время с Максимовым явно что-то произошло. Уже говорила: судить других проще, чем оценивать себя со стороны, представляю, что могут рассказывать обо мне, но всем нам нужно двигаться вперед. Максимов же, на мой взгляд, остановился. Его замечательный наив, игра в простодушие и прочие штампы давно отработаны и изучены, хочется чего-нибудь нового, свежего, чтобы у человека после пятидесяти началась иная творческая жизнь. Этого не происходит, и Максимов перестал мне быть интересен, как раньше. Хотя, может, на мою оценку накладывает отпечаток и поведение Андрея… Ну да ладно. Скучно и банально это все, правда? Радует одно: «Дежурный по стране» по-прежнему на посту. Жванецкий сам выбрал ATV в качестве партнера, а Максимова на роль ведущего предложили мы. Они быстро нашли язык друг с другом, хотя многие скептики предрекали, что проект протянет не больше года из-за трудного характера главного героя. Между тем первое «дежурство» прошло еще в сентябре 2002-го, и за все время не было ни одного серьезного конфликта. Самая большая проблема возникла не так давно из-за отсутствия кондиционеров в студии. Малкин тянул, не покупал, не хотел останавливать производство, но Жванецкий настоял на своем. Он умеет быть убедительным! Правда, когда в первый раз врубили систему охлаждения воздуха, Михал Михалыч потребовал, чтобы ее выключили, поскольку… замерз.

— А что согревает вас, Кира Александровна?

— Маргарита Александровна Эскина, моя близкая подруга, по которой безумно тоскую, как-то замечательно сказала: «Жить стало легче, но сердце остывает». Готова подписаться под каждым словом! Исчезло ощущение абсолютного конца жизни при очередном разочаровании в том, кого любила, кому искренне хотела помочь. Я научилась прощать, может, потому, что перестала принимать все столь близко.

— Как пел Борис Гребенщиков, в сердце нет свободных мест?

— Может, оно сжалось, уменьшилось в размерах от пережитых обид…

— Дневники помогают снять напряжение?

— Очень! Это похоже на графоманскую психотерапию. Стараюсь уходить от эмоций, не давать оценок, погружаюсь в детали, максимально точно воспроизвожу диалоги, мизансцены, а уж насколько это удается… Знаете, какое-то время назад поймала себя: разговариваю с человеком, слушаю его, а сама думаю, может ли это пригодиться для дневника. Прагматизм по-современному! Утешаю себя, что и люди умнее меня подвержены той же слабости. Некоторые даже отваживаются обнародовать записи, представить на суд читателей.

— Может, и вы рискнете?

— Обещаю подумать, хотя пока даже мысли такие гнала прочь. Скажу честно: боюсь публиковать дневники, поскольку те, о ком пишу, в большинстве своем, слава богу, живы и продолжают активно работать. Сомневаюсь, что мой субъективный взгляд на события многим понравится.

— Значит, держите гранату в кармане?

— Скорее, фигу. Для кого-то она еще страшнее…

Кира Александровна сдержала слово и после недельных раздумий, взвесив за и против, все же согласилась на эксперимент. Заметки, публикуемые ниже, взяты почти наугад, дополнительно не редактировались и были лишь незначительно сокращены.

«29 декабря 1994 года.

Постараюсь восстановить по памяти последние дни. Вечером 22-го Толя сказал, что ему звонили от руководства по поводу предстоящего «Пресс-клуба» и говорили, что он нарушает программную дисциплину: был заявлен выпуск по итогам года, а идет Чечня. Толя объяснил, что никто бы его не понял, если бы во время столь драматических событий разговор шел о елках и зайчиках. «Пресс-клуб» должны были показывать в 23.10, но вместо этого вдруг начался фильм о Ларисе Латыниной. Толя позвонил в «Останкино», ему смущенно ответили, что программу сдвинули на полчаса по распоряжению Григория Шевелева. Малкин чертыхался и нервничал. Около полуночи начался «Пресс-клуб». Слава богу, ребята сделали все так, как мы им и сказали после предварительного просмотра. Горькая передача — умная и полифоничная, но без излишней истерики и кликушества. Концентрацией общественного мнения «Пресс-клуб» давал иллюзорное ощущение, что Ельцин с ублюдочной компанией силовиков вдруг начнут думать. Господи, какие глупости и несуразности лезут иногда в голову нам, наивным идиотам под «полтинник»!

Утром поехали на работу вместе с Толей. Казалось, гроза может разразиться вот-вот. Все зависело от общей реакции. Ребята попросили Урнова и Смирнягина (в ту пору — сотрудники кремлевской администрации. — «Итоги»), которым позиция «Пресс-клуба», как выяснилось, понравилась, поговорить с Александром Яковлевым (в прошлом член политбюро ЦК КПСС, «архитектор перестройки», в 1993—1995 годах возглавлял государственную телерадиокомпанию «Останкино». — «Итоги»). Смирнягин пообещал. Тишина. Никто не звонит. Коллеги и конкуренты говорят только приятное, жмут Толе руку. Из переговоров с коммерческим директором ОРТ понимаю, что Яковлев категорически исключил мою программу «Мужчина и женщина» из сетки на следующий год. Толя щадил меня, не говорил раньше, понимая, что предпринять ничего не сможет. Решаю написать председателю. Знаю, что иногда импульсивно и эмоционально принимаю правильные решения. Толя не сопротивляется. Беру листы бумаги и пишу. Вспоминаю подписанное Яковлевым без предварительного разговора мое заявление об уходе из «Останкино», отобранный милиционерами пропуск, желание через меня свести счеты с Малкиным… Перечитала написанное: формально вроде базарно, но одновременно — сдержанно, корректно и грустно. Отнесла в приемную Яковлеву. Даже от этого стало легче… Не ждала мгновенного ответа, но утром 28-го раздался звонок от Александра Николаевича: «Сможете сейчас приехать ко мне?» Еду в «Останкино», иду сразу в приемную. Рожи каких-то помощников из провинции, секретарша со здоровенной ж…, тяжелыми ногами и дурацко-похотливым лицом. Зачем Яковлеву секретарша, всем видом показывающая, что готова отдаться каждому? Телефоны непривычно молчат, секретарша рассказывает мужичку гэбэшного типа, как искала вчера по Москве сережки… Жду. Наконец из кабинета выходит Андрей Дементьев с Аней Пугач (журналистка, жена Андрея Дмитриевича. — «Итоги»). Увидели меня, кинулись. Андрей говорит: «Я вам звонил на автоответчик, чтобы сказать, что люблю вас». Мне делается неловко, что не ответила, и я вру, что тогда, видимо, переезжали на другую квартиру. Он улыбается и добавляет: «Звоните нам, мы с Аней теперь все время вместе». Обнимает ее. Я поздравляю их и искренне говорю, что сама прошла через муки расставания с прежней жизнью и хорошо знаю, как тяжело, но и как хорошо жить с тем, кого любишь.

Меня приглашает Яковлев. Выходит из-за стола, здоровается: «Ругаться будем?» — «Нет, объясняться. Ругаться не люблю». Садимся за журнальный столик. Синий костюм, черная жилетка, расходящаяся на толстом животе, конкурентно-брежневские мохнатые и растрепанные брови и молодые, с блядинкой, глаза. «Я буду говорить, а вы послушайте. Я очень на вас обижен, Кира, очень! Я вас уважаю и ценю, но я всегда подписываю любое заявление об увольнении, которое мне дают. Это мой принцип. Ваш уход помимо моей воли из «Пресс-клуба», а потом и заявление об увольнении, поданное через секретаршу, я счел как вызов и откровенное нежелание работать со мной. Что я вам сделал плохого?» Пытаюсь объяснить: «Об уходе из «Пресс-клуба» я заявила еще летом, а уволиться решила в октябре. Здесь нет никакой связи. Я смертельно устала за эти годы, били справа, слева, сверху, сбоку… Я потеряла ориентиры, мне трудно учить людей, не понимая предмета. После октября 93-го со мной что-то случилось, я не хочу копаться в политике, не женское это дело…» Яковлев: «Зря вы так. Я смотрел «Пресс-клуб». Неплохо. Вчера Смирнягин ко мне подошел, поблагодарил, сказал, что из криков и сумятицы вы сделали настоящую передачу». Потом говорили о Чечне. Яковлев: «Вот взяли бы туда моего сына. Зачем он должен воевать? За что? Как мне относиться к власти, которая забирает у родителей детей? Не думайте, что наверху все просто. Ельцин занимает более мягкую позицию, а Черномырдин за жесткий вариант. В правительстве разногласия… Знаете, когда началась настоящая трагедия? Когда Грозный стали бомбить». Зашла секретарша, сказала, что пятый раз звонит Александр Невзоров. Яковлев: «Позже. Я занят». Объясняет мне: «Невзоров снял фильм о Чечне, Филатов (в 1994-м — руководитель кремлевской администрации. — «Итоги») требует немедленно поставить в эфир. Я вынужден сделать это, но хочу дать преамбулу, что это не позиция «Останкино». Я предлагаю дать фильм в «Пресс-клубе», Яковлеву идея понравилась, но он засомневался, разрешит ли Филатов. Перешла к «Мужчине и женщине»: почему запрет? Яковлев смущенно: «Мне не нравится название. Все равно что «Рабочий и колхозница», «Кошка и собака», «Семья и школа»…» Спорить было бессмысленно, я даже растерялась и несколько разочаровалась в уме председателя, который считала изощренным. Убедила, что передачу надо сохранить. Проговорили мы более часа. Вернулась. Толя был сдержанно доволен».

«7 января 1995 года.

Поехала на концерт лауреатов премии «Триумф». Договорились снимать мои интервью с великими в Ермоловском фойе Малого театра. Никогда не была здесь раньше. Сниматься и разговаривать мне не хотелось — не люблю придуманных необязательных интервью. Но режиссер смотрел так просительно, что неудобно было выражать недовольство. Сначала он привел Олега Меньшикова, похожего на молодого Лиса, с тонким нервным лицом, распадающимися на прямой пробор волосами… Впервые видела его во фраке. Сегодня он будет дирижировать оркестром, это сюрприз для зрителей. Олег делает это в первый раз в жизни. Попросила его, лауреата «Триумфа», определить это понятие. Задача оказалась не по силам. Тогда предложила вспомнить его собственный самый большой триумф. Назвал спектакль «Нижинский». Действительно, он там хорош… Вдруг в фойе неуверенной походкой вошла Белла Ахмадулина с Борисом Мессерером. На ней — черные бархатные брюки, еще больше подчеркивающие ставшую патологической худобу, черная же блуза с жабо, которое она то и дело нервно хватала и сжимала левой рукой. С трудом приблизилась к нам с Алексеем Козловым, великим нашим саксофонистом. Алексей рассказывал, как хочется ему работать по-настоящему, что он ушел из клуба «Аркадия», где играл по ночам, и разругался с Артемием Троицким, предложившим ему делать программу о джазе для НТВ, а потом обманувшим. Белла поцеловала Козлова, порывисто обняла меня, очевидно, с кем-то спутав. Села на диван, сняла сапоги, сидела в сомнамбулической отрешенности, думая, надевать туфли на высоком каблуке или идти в гримерку босиком. «Как странно, — начала она, — как странно! Я рождена, чтобы радовать и веселить, уж во всяком случае, чтобы не печалить…» Мессерер нервно подгонял ее, пытаясь увести. «Давай придумаем что-нибудь вдвоем», — обратилась она к Козлову. Я представила: саксофон и музыкальная поэзия — интересно совместить их вместе. Произнесла фразу вслух. Художники как дети. Белла и Алексей тут же загорелись идеей, начали строить планы. Трезвый Борис прервал «детский» лепет: «Выступить можно. А потом?» И увел Беллу на неверных ногах.

Владимир Васильев был в черном фраке с гривой крашеных золотых волос и яркими карими глазами. Он не изменился с тех пор, когда я впервые брала у него в 88-м году интервью для «Взгляда». Он читал тогда открытое письмо Григоровичу, которое потом Сагалаев запретил нам давать в эфир. Катя Максимова рядом с мужем была бледной тенью. Худющая, с изможденным трагическим лицом без косметики, в черном комбинезоне. Попросила их как великих стилистов-лингвистов определить понятие триумфа. Васильев сел в кресло, она — на подлокотник. Они сидели рядом и врозь. И думали врозь, не пытаясь совместно обсудить поставленную мною дурацкую задачу. Не перебивали друг друга, как раньше. Заканчивал он, начинала она. Лишь раз лениво заспорили, сколько триумфов может быть в жизни. Встали, Васильев повернулся к Кате: «Хреновыми стилистами мы оказались!» Она согласилась: «Да уж!» Ушли озадаченными.

Вдруг увидела Татьяну Тарасову. Улыбнулись друг другу, как давние знакомые. «Где вы сейчас?» — спрашиваю. «В Лондоне. И любимые ученики со мной. Контракт на восемь месяцев. Заливаем каток в самых престижных залах и даем представление». — «Вам хорошо?» — «Я счастлива». А в глазах какая-то неизбывная грусть. Или мне показалось? Попросила ее и мужа дать интервью. Она согласилась с радостью и стала искать помаду в крохотной сумочке. Нашла и без зеркала, по памяти, намазала губы ярким розовым цветом. Тут вошел Владимир Крайнев. Невысокого роста, лысый. Простой и великий. Сели. Тут мизансцена иная. Таня — в кресле, он — на подлокотнике. Интервью получилось симпатичное. Легко разговаривать с живыми и непосредственными людьми! Чем меньше понта, тем больше ума и культуры.

Прошла мимо Инна Чурикова с блуждающим взглядом и застывшей маской усталой звезды. Светски улыбнулась, обнажив десны. Сегодня в черном платье со стеклярусом, гладкой прической и… баянистом. Она будет петь пионерскую песню про коричневую пуговку. В интервью вежливо отказала. Только после выступления.

Пришел в поисках своей гримерки Зураб Соткилава — в синей шляпе с большими полями, красный с мороза, больше похожий на мафиози или спортсмена, чем на оперного певца. Впорхнула прелестная Нина Ананиашвили. Она к интервью отнеслась серьезно. Загримировалась, переоделась, накинула на плечи черно-белый платок. Говорит с милым грузинским акцентом. Глаза темно-вишневые, внимательные и наивные. На вопросы отвечает с искренностью, которую уже не ждешь от звезды, давшей сотни интервью.

Заглянула за кулисы. Там Андрей Вознесенский. Смотрит на меня и улыбается — так обещающе, так интимно. Неутомимый игрок! Идет навстречу. Целуемся. Я: «Андрей Андреевич, не знаете, где ваша жена? Ищем ее». Он: «Фу, как пошло! Причем тут Зоя?» Он — такой: манерный, стареющий, с платочком на морщинистой шее. Прости меня, господи, за слословие. Великих не мне судить… А концерт получился вялым и монотонным…»

«3 марта 1995 года.

Завтра хоронят Влада. Когда 1-го числа в начале одиннадцатого вечера позвонил Лева Новоженов и сказал, что Листьев убит, Толя наорал на него, но тут же стал набирать номера Лесневских и Разбаша. Все последние дни были связаны с Листьевым. Связаны тяжело, так как вел он себя по отношению к Толе не очень прилично. Грех плохо говорить о покойном, но я не оцениваю, только пытаюсь вспомнить. Итак, Березовский (в тот момент — член совета директоров ОРТ. — «Итоги») Толе не позвонил, и совет акционеров утвердил продюсеров без Малкина. Назначили даже не второй-третий эшелон телевизионных работников. Практически никого из них мы не знаем. Если верить Виталию Игнатенко, Владику никто ничего не навязывал, он все решил сам. Значит, ему было важно подобрать себе солдатиков, точно выполняющих его волю. Видимо, он уже знал, как построить свое телевидение, и люди самостоятельные, генерирующие ему в этом случае были не нужны. Толе раздраженно-смущенно Влад предложил возглавить два дневных блока. При этом сразу стал агрессивно спрашивать, как Малкин себе их представляет: «В каком они будут цвете?» Толя удивленно переспросил: «Что значит — в каком цвете?» Влад заорал: «Ты что, русский язык не понимаешь? В каком цвете?!» Толя послал его матом и отказался от продюсерства. Разбаш был тут же. И он оказался без дела. Не знаю, что тому причиной: сдал ли Влад и его... У Разбаша болело сердце, он был вял, размазан и хотел все бросить. Потом Андрей сказал Владу: «Ты очень ожесточен. А телеведущий не может быть таким. Это видно на экране». Листьев встал и вышел. У него вскоре начинался эфир. Толя вместо себя на дневной блок решил предложить Новоженова. В последнее время мы были отрезаны от дел. Ирена и Влад явно игнорировали ATV, общались в крайнем случае как с умственно отсталыми и надоедливыми людьми. Я вспомнила наши прежние частые ужины в ресторане ATV и последний праздничный, когда было объявлено об акционировании. Ирена была на подъеме и явно уже ощущала себя во главе всего, а рядом видела тогда только Андрея Разбаша. Когда мы расходились, Ирена жарко обняла меня и поцеловала. В тот вечер я поняла: отныне мы больше не будем вместе. Сегодня мы попрощались…

Возвращаюсь в первое марта. Влад звонил Толе и, как бы извиняясь за предыдущую грубость, назначил встречу 2‑го вечером у Ирены, чтобы оговорить начало вещания с первого апреля. Малкин сказал: «Встретимся, если не будет чрезвычайных обстоятельств». Сейчас он все время вспоминает те слова: почему произнес их? После звонка Новоженова новость об убийстве подтвердил Осокин в спецвыпуске «Сегодня» на НТВ. У Толи перекосило лицо, он говорил какими-то междометиями. Я сидела в оцепенении. Толя твердил: «Это N убил, это N…» Я вспомнила, как на последней встрече у Ирены Влад вдруг сказал мне: «N на меня обижается, а я ему говорю, чтобы забирал программу, если сможет выиграть конкурс на общих основаниях…» Зачем Влад сообщил мне тогда эту информацию? Ведь Листьев и Разбаш чем-то были очень связаны с N… Может, на всякий случай хотел убедить меня в своей честности?

Толя в свитере и домашних брюках, почему-то схватив портфель, бросился на Новокузнецкую к дому Влада. Я осталась в квартире одна. Стали звонить наши, мы решили снять все сюжеты из «Времечка», оставив одну-единственную новость. Ребята попросили меня что-нибудь сказать. Мне очень не хотелось, но пришлось. По первому каналу шел какой-то иностранный футбол, и никто не решился прервать его, чтобы сообщить о гибели руководителя «Останкино». Господи, что за безумие? Чудовищная черствость — человеческая и профессиональная, полная бесхозность и неуправляемость ОРТ стали еще более очевидны. Мы не были с Владом близкими людьми, но я знала, что он — личность, всегда ставивший на успех и выигрывавший, рабочая лошадь чистых телевизионных кровей… Он бывал злым, язвительным, недобрым, раздражительным, но никогда — вялым и равнодушным. Мне казалось, что в последние годы мы относились к нему гораздо лучше, чем он к нам. Тем удивительнее, что после назначения гендиректором ОРТ своими духовными родителями он назвал Лысенко, Сагалаева, Толю и меня. Значит, что-то доброе к нам осталось…

Позвонил Илья Колеров (в свое время — 15-летний герой программы «Мир и молодежь», позже — бизнесмен, владелец сети автозаправок. — «Итоги») и сказал, что мне с Толей лучше уехать. Прокомментировал мои слова из «Времечка», что убийство Влада политическое. По словам Колерова, Влад брал большие деньги, и случившееся — результат финансовых разборок. Якобы и его Листьев лично приглашал в программу за какую-то астрономическую сумму. Илье стало противно, и он отказался. «А вы теперь будете делать из Влада политическую жертву…»

Около трех часов ночи позвонила Толе. Он был в «ЛогоВАЗе» у Березовского. Туда подъезжал народ. Я услышала, как в трубке кто-то кричит. Это стало плохо Ирене, она упала в обморок. Вызвали «скорую». Я вышла встречать Толю, который сказал, что едет домой. Ирреальная картина: я в розовом халате ночью крадусь по темному подъезду… Толя вернулся, выпил две рюмки водки и сказал, что решили завтра до семи вечера давать только новости и портрет Влада в черной рамке. Потом «Час пик» и трансляция из концертной студии «Останкино» с теми, кто приедет.

Утром поехала на работу, остановив попутную «Волгу». Водитель не взял деньги за проезд. В коридорах телецентра превалировал черный цвет, кругом деловито и спокойно брали друг у друга интервью о Владе, но кто-то уже говорил о курсе доллара, футболе и любовных интрижках. Жизнь не останавливается никогда… За последние годы мы слишком привыкли к смертям и эмоционально отупели. Даже убийство коллеги — ужас, но не трагедия. Толя сидел в кабинете, обхватив всклокоченную голову руками. К нему зашли Лесневские — вежливые и дружелюбные. Дима сказал: «Нужно садиться и думать, что дальше». Толя зарычал: «Побойтесь Бога! Давайте не сейчас!» — «Хорошо-хорошо! Дня через два-три…» Господи, прости…

Валера Комиссаров стал рассказывать: «Наверное, я был последним, кто видел Влада. Вчера часов в восемь вечера мы вместе спускались в лифте. Влад был прежним. Как раньше. Даже спросил: «У тебя есть проблемы?» Я честно ответил: «Не-а. А у тебя?» И он грустно так сказал: «А у меня, к сожалению, есть». Лифт остановился, Влад вышел и пошел к своей машине…»

«5 марта 1995 года.

Закончился «Пресс-клуб» с Горбачевым. Охрана стояла возле Михал Сергеича, пока он разговаривал с журналистами и «афганцами». Потом взял меня за руку, и мы пошли. Его интересовало, как он выглядел в программе. Я ответила, что был почти всегда корректен и убедителен. В Толином кабинете был накрыт скромный стол. Горбачев обрадовался: «Раз так, надо остаться». Сел и попросил меня сесть рядом. Лева Новоженов спросил, будет ли Михаил Сергеевич пить спиртное. Тот ответил утвердительно: «А то пишут всякие глупости!» Люда Сараскина поздравила Горбачева с прошедшим днем рождения. Он поблагодарил: «В газете вот год приписали. Сказали, что мне — 65. А на самом деле только 64…» О чем говорили? О разном — обо всем и ни о чем. Кто-то спросил, почему в 91-м застрелился министр Пуго. Ответил: «Он был порядочным человеком. Одним из немногих». И добавил: «Маршал Ахромеев — тоже честный вояка. Записку перед смертью оставил, что предал президента». Вася Антипов принес плохонький фотоаппарат и попросил разрешения сделать снимок. Вот и висит теперь у меня фотография: Горбачев и я с рюмками. Редкий кадр!

В какой-то момент Михал Сергеич наклонился ко мне и сказал: «Как вы мне нравитесь». Я растерялась и спросила: «Почему?» Да, наш бывший президент — не только политик, что всегда было видно по его лицу. Мужик должен оставаться мужиком…»

«8 августа 2003 года.

Первого было восьмидесятилетие Леонтьевой. Господи, забыла! А ведь долгие годы помнила дату рождения Валентины Михайловны, всегда поздравляла. Позвонила. Она взяла трубку. Голос по-прежнему молодой, но вялый, невыразительный: «Я всю зиму звонила тебе домой, а там никто не отвечал». — «У нас ремонт шел, и мы жили в другом месте. Как вы? Расскажите». Она: «Плохо». Я: «Хотела бы к вам приехать, но Митя, наверное, будет возражать?» Она: «Приезжай, когда хочешь». Я: «Тогда загляну сегодня попозже». После работы мы с водителем заехали в магазин, я почему-то купила роскошный белый бархатный халат, расшитый цветами, набила три пакета деликатесами, взяла букет цветов… Приехали на Большую Грузинскую. Консьержка отдала мне правительственную телеграмму: «Днем принесли. В квартиру звонили, звонили — никто не открыл. Занесите, пожалуйста». Я посмотрела на бланк: от Зюганова. «Примите… Любим… Ценим… Дорожим…» И прочие дежурные и необязательные слова. Валентина Михайловна открыла мне сразу: «Я жду-жду, а тебя все нет. Думала, уж не придешь». Боже мой, какой она стала! Маленькая, сухонькая, с большим горбом, пригибавшим ее к земле, с пушистыми палевыми волосами, видимо, только что вымытыми и еще не уложенными. И голос — легкий, звонкий, совсем незнакомый. Прошли на кухню. Там меня ждало еще одно потрясение: черный засаленный линолеум, истекающий водой кран в мойке, слетевшая с петель некогда хорошая мебель… Типичное жилище старого и одинокого человека! Я вспомнила прежнюю шикарную жизнь Леонтьевой: как коротка дистанция от славы к полной невостребованности и от богатства к удручающей нищете. От тюрьмы и от сумы… Чтобы скрыть неловкость, начала выгружать гостинцы. Сначала достала халат. Валентина Михайловна задохнулась от счастья: «Ой, какая роскошь! Неужели ты помнишь, что я обожаю все белое? Мои два халата до того застираны, что стали черно-серыми. Какая ты, Кира, молодец!» Она надела халат поверх праздничного наряда, села на диванчик и стала смотреть, как я достаю продукты: «Ты с ума сошла! Зачем столько накупила?» Я открыла холодильник: там лежали размороженная курица, кусок торта и полупустой пакетик сливок… Она подперла голову руками и радостно наблюдала за мной: «Словно и не расставались, такая у меня с тобой связь!» Я села рядом. Валентина Михайловна сняла очки: «Как моя морда?» Я увидела отчетливый синяк под глазом. «Митя?» Она кивнула: «Он бьет меня. Я его так раздражаю! Говорю ему: потерпи, сынок, я скоро уйду. А он твердит: скорее бы ты сдохла! Каждый вечер молюсь об этом, но Бог меня не забирает. Митя говорит, что Господь хочет, чтобы я посильнее и подольше помучалась. Посмотри, что он сделал». Она легко вскочила, приподняла юбку и поставила ногу на стул. Ступня посинела, пальцы были обмотаны грязными тряпочками, сквозь которые проступали запекшаяся кровь и гной. Она снова села: «Я смотрела телевизор. Вот так». Валентина Михайловна повторила позу: плотно прижала друг к другу ноги, положила худенькие ручки на колени — в облике было что-то невообразимо трогательное, жалостное и старушечье. «Вдруг пришел Митя и почему-то рассердился. Взял да со всей силы сапогом ударил по моей ноге, раздавил ее…» Все, что я видела и слышала, напоминало скверный фильм ужасов. Спросила: «Митя работает?» — «Нет. Он талантливый художник, но не получается у него. Митя очень страдает, что вынужден жить на мои деньги. Я оставляю их на холодильнике, и он сам берет, сколько нужно». Она рассказывала спокойно и рассудительно, словно так живут все родители с детьми. Я: «Может, лучше вам разъехаться?» Она: «Предлагала много раз. Он не хочет и говорит, что продаст квартиру, когда я сдохну. Купит себе двухкомнатную и еще деньги на жизнь останутся…» Чтобы сменить тему, я предложила: «Может, кофе попьем?» — «Ой, а у меня нет. Митя разозлился и всю банку высыпал на пол…» — «И я забыла купить. Ничего, сейчас водителя отправим». Она шепнула: «Попроси, чтобы и сигаретки захватил…» Я спросила: «Вас кто-нибудь поздравил?» — «С Первого канала принесли маленькую денежку. И на том спасибо! Зурабчик Церетели прислал корзину с фруктами и вином. Он такой милый! Народу много звонило, телеграммы вот пришли правительственные и обычные». — «Почитать вам?» — «Только от Путина». — «Есть еще от Зюганова». — «Я его не люблю».

Сели пить кофе. «Ты посмотри, не грязная ли посуда. А то я почти ослепла, ничего не вижу». Я ответила: «Все отлично!» И стала наливать кипяток в чашку с разводами по стенкам… Валентина Михайловна еще раз посмотрела на меня и повторила: «Если бы ты знала, как я рада твоему приходу». Не понимаю, как это получилось, но неожиданно для себя я взяла ее руку с еще красивыми пальцами и обломанными ногтями с набившейся туда грязью, поднесла к губам и поцеловала. Она не удивилась моему экзальтированному поступку и принялась рассказывать: «Однажды пошла в ресторан с приятелями. На меня стали обращать внимание, а потом вдруг подошел Грегори Пек и пригласил на танец. Я шла и думала: почему он иностранец, а не русский, и я никогда не смогу быть с ним? Это же мужчина моей мечты!» Мне стало тревожно: Грегори Пек был явной фантазией Валентины Михайловны. А она между тем продолжила: «Мы общались весь вечер через моего друга, который помогал с переводом. Потом мы расстались, я поехала в свою коммуналку, где тогда жила. А утром — стук в дверь. Открываю — стоит мой Пек. Говорит на чистом русском, извиняется за розыгрыш. Он знал о внешнем сходстве со звездой и иногда пользовался этим. Его звали Юра Виноградов. Мы поженились, я родила Митю. А потом он ушел от меня, спился. Как-то мне позвонили и сказали, что умер мой знакомый Юрий, приходите на похороны. Сначала я даже не поняла, о ком речь. Митя слышал телефонный разговор и пошел на кладбище…»

Я уезжала от Леонтьевой с ужасной тяжестью на сердце. Мы с Толей решили обратиться к Швыдкому. Михаил Ефимович позвонил на мобильный. Я обрисовала ему ситуацию, попросила устроить Валентину Михайловну на лечение. Он пообещал сделать это немедленно. Через день позвонил еще раз, сказал, что договорился с Барвихой, что звонил Леонтьевой, та ответила, что подумает. Я оказалась в дурацком положении, стала набирать номер Валентины Михайловны. Она говорит: «Мне предложили что-то за городом. Я не знаю этого места». Объяснила ей про Барвиху, про кремлевскую медицину. Леонтьева обещала завтра позвонить Швыдкому. Потом помолчала и добавила: «Вот ты, Кира, спрашивала про разъезд с Митей. Сказать тебе правду? С ним мне хотя бы не так одиноко…»

Боюсь, она и в санаторий не поедет…»

В предыдущем номере

Кира Прошутинская рассказала о том, как не разглядела во Владе Листьеве телезвезду, из-за чего рыдала в кабинете главного останкинского начальника, об августовском путче и его невольной жертве Леониде Парфенове, об ударе под дых от Владимира Ворошилова и подножке от Владимира Познера, а также о длинном списке измен, потерь и разочарований. Читать >>

В следующем номере

Американский связной

Джон Байерли о том, как американский десантник стал советским танкистом, о штанах вероятного противника, холодной войне и холодном душе, философских беседах в очереди за пивом, а также о нечистой силе в московской резиденции посла США. Читать >>

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера