Архив   Авторы  

Право голоса
Общество и наукаСпецпроект

Иосиф Кобзон — о том, каково быть невъездным, о пуле для Отари Квантришвили, об огнестрельном подарке от Шамиля Басаева, о киллере для народного артиста СССР, а также о том, кого Владимир Путин мочил в Санкт-Петербурге











 

На днях пришло известие, что к многочисленным званиям, титулам и регалиям певца Кобзона добавился еще один: Иосиф Давыдович стал культурным послом Олимпиады в Сочи. Значит, до 2014 года он точно попоет. А там, глядишь, и до 2018-го недалеко, до чемпионата мира по футболу, который примет Россия. Кобзон спорт и спортсменов любил всегда…

— Читатель не поймет, если не спрошу об Отари Квантришвили, из-за дружбы с которым вы огребли столько проблем, Иосиф Давыдович.

— Спрашивайте, о чем считаете нужным, только вряд ли сумею поведать что-то принципиально новое по сравнению с рассказанным ранее. Как вы уже поняли, я не отказываюсь от друзей — ни от живых, ни от мертвых. С Отари я познакомился в 80-е годы, когда стал художественным руководителем концертно-зрелищной дирекции «Москва», которая через какое-то время переросла в акционерное общество «Московит». А у Квантришвили была ассоциация «XXI век», занимавшаяся разными видами деятельности. Плотно сотрудничать мы начали при создании Фонда имени Льва Яшина. Тема возникла сама собой. Однажды я заговорил с Отариком о судьбе великих советских спортсменов. Люди, приносившие славу родине, завоевывавшие золотые медали на Олимпиадах и чемпионатах мира, после завершения карьеры нередко оказывались наедине с проблемами, были никому не нужны, влачили жалкое существование. Многие спивались, превращались в грузчиков и вышибал, связывались с криминалом. Вот мы с Отари и решили создать фонд поддержки ветеранов спорта, присвоив ему имя Льва Яшина, выдающегося вратаря, гордости и знамени советского футбола. Квантришвили был сильным человеком — и физически, и морально, всегда напрямую шел к намеченной цели, сметая с пути возникавшие препятствия. Он выбрал такую тактику со времен схваток на борцовском ковре, и это приносило успех. Не забывайте, Отари — мастер спорта международного класса по греко-римской борьбе... Квантришвили органически не умел сидеть без дела, постоянно кипел идеями, вел активную работу, объединял людей, многим помогал. Но он никогда не стеснял себя в выражениях, говорил прямо в глаза, что думал. Разумеется, это нравилось далеко не всем. Отари побаивались, хотя в глубине души он оставался добрым и отзывчивым. Обожал семью, двух сыновей и двух дочерей, жену Элисо. Я не всегда соглашался с Квантришвили, но искренне его любил.

— И даже обвинения друга в рэкетирстве не мешали вашему чувству?

— Да, Отари действительно приходил к богатым людям, банкирам, бизнесменам и говорил: «Дайте денег на спорт и ветеранов». А те уже самостоятельно решали, делиться или нет. Горячие утюги на обнаженный живот никто им не ставил, руки за спину не выкручивал…

— Бывает — проще дать, чем отказать.

— Повторяю, никакого насилия не совершалось, все делалось исключительно добровольно. Суммами, которые в итоге получал Отари, он распоряжался грамотно и рачительно. Многие ветераны и члены их семей до сих пор ему благодарны, хранят добрую память. Спросите у вдов Льва Яшина или Всеволода Боброва. Думаю, роковой ошибкой Квантришвили стали желание создать партию «Спортсмены России» и объявленная им политическая цель — восстановление законности в стране. Этого потерпеть уже не могли, кто-то узрел в действиях Отари посягательство на основы существовавшего строя. Партия возникла в конце 93-го, а 5 апреля следующего года Квантришвили расстреляли из снайперской винтовки на выходе из Краснопресненских бань… Видимо, последней каплей оказалось неосторожное, даже глупое, на мой взгляд, заявление Отари в адрес высокого милицейского чина. Тот постоянно делал выпады в сторону Квантришвили, по сути, угрожал ему, вот горячий грузинский парень Отарик не сдержался и ответил: мол, хорошо бы товарищу начальнику подумать о собственных детях… И все, вскоре Квантришвили не стало… Новость о случившемся настигла меня в Америке. Позвонили среди ночи и сообщили. Я прервал гастроли и полетел в Москву. Похоронил друга и вернулся в США, продолжил тур по стране. В 94-м меня еще пускали беспрепятственно в Штаты… А с семьей Квантришвили я по-прежнему дружу и никогда ее не оставлю.

— Сколько лет американцы отказывают вам в визе?

— Шестнадцать. Квантришвили — точка отсчета. Вернее, Рушайло, возглавлявший тогда региональное управление по организованной преступности. Позже я выяснил: из РУОП в адрес Госдепа США был направлен секретный файл с информацией, что Кобзон причастен к торговле оружием и наркотиками, а также замечен в связях с русской мафией. После этого передо мной опустился звездно-полосатый шлагбаум. На все попытки добиться справедливости и установить истину следовал лукавый ответ: мол, американские власти ни в чем меня не обвиняют, но… подозревают.

— Взрыв в вашем офисе в гостинице «Интурист» на Тверской тоже каким-то боком связан с Квантришвили?

— Нет, тут другая история. К ней причастен Басаев, занимавший после первой войны высокие посты в правительстве Аслана Масхадова. Сначала Шамиль через адъютанта передал мне письмо с угрозами. Мол, пока ты, Кобзон, пил вино с красными чеченцами, мы проливали кровь за свободу Ичкерии, и теперь пришла пора за все ответить. Если не струсишь, приезжай в Чечню, поговорим. Внизу стояла подпись: бригадный генерал Басаев. Помню, я сильно удивился, прочитав записку. Что за красные чеченцы? А какие есть еще? Зеленые? Серо-буро-малиновые? Послал я гонца куда подальше, а сам полетел за советом к Аушеву в Назрань. Руслан категорически возражал против моего визита в Грозный. Но я объяснил: если не приеду, Шамиль решит, будто испугал меня. Словом, поехал к Басаеву. Разговор получился острым, нервным и продолжался часа три. Я тогда занимался благотворительной программой «Фронтовые дети Чечни». Шамиль обвинял нас в том, будто проматываем средства, собранные для малолетних инвалидов и сирот. Я показал финансовые отчеты, фотографии детей, которым оказали конкретную помощь. Басаев горячился, говоря, что этого мало и Ичкерии нужно много денег. Дескать, необходимо самим распоряжаться нефтью, добываемой в республике, открывать заправочные станции по всей России... Я сказал Басаеву, что он обратился не по адресу, надо не ко мне апеллировать, а общаться с богатыми чеченцами, живущими в Москве и других крупных городах страны. Пусть помогут. Шамиль продолжал наседать, требуя, чтобы я тоже включился в процесс. Помню, предложил ему купить швейные машинки и раздать чеченским женщинам: пусть шьют вещи на продажу. Басаев счел мои слова оскорбительными… Так мы ни о чем и не договорились, каждый остался при своем мнении. В конце концов, устав препираться, я встал и сказал, что иду на концерт, в котором обещал принять участие. Шамиль попытался было удержать, но, видимо, понял, что мною командовать не получится. В итоге Басаев тоже пришел на стадион, где проводился концерт, а после его окончания в знак примирения вручил мне пистолет, достав его из кобуры на поясе. При этом Шамиль сказал: «Ичкерия сильно пострадала от войны, мы не можем, как раньше, дарить гостям красивых скакунов, но боевое оружие по-прежнему в наших руках». У вайнахов так принято: если дают пистолет или автомат, из них нужно обязательно выстрелить в воздух. Я знал о традиции, но сопровождавший Басаева тогдашний министр культуры Чечни Ахмед Закаев на всякий случай решил напомнить об этом, шепнув тихонько на ухо: «Надо, уважаемый!» Пришлось объяснить, что чужие обычаи уважаю, но палить куда попало не стану, поскольку не хочу, чтобы на чеченской земле звучали выстрелы. Мой концертмейстер Алексей Евсюков потом сокрушался: «Эх, зря не стрельнули, Иосиф Давыдович! Разрядили бы обойму в Басаева, стали бы Героем России». Ну да, говорю, посмертно… А если без шуток, сожалею, что ни пистолет Шамиля, ни записка его не сохранились. Отдал в ФСБ, а обратно не получил.

— Почему вы решили, будто Басаев причастен к инциденту в «Интуристе»?

— Следствие установило. Не так давно арестовали уроженца Дагестана, который признался, что на пару с подельником-чеченцем выполнял тот заказ. Меня вызывали в качестве свидетеля, чтобы дал показания. Через десять лет после происшествия! Я не поехал. Говорят: «Мы задержали подозреваемого, он сказал, что готовил взрыв». Прекрасно, отвечаю, вот и работайте с ним. Чем я помогу спустя столько времени? Уже и не вспомню многих деталей. Знаю, что все случилось в три часа дня, когда у меня в офисе должна была проходить встреча, но я опоздал. После взрыва в «Интурист» сразу приехал Владимир Рушайло, он в тот момент был заместителем Сергея Степашина в Министерстве внутренних дел. Лифты в гостинице остановились, и мы пешком поднимались на двадцатый этаж. Особых разрушений не было, осколками стекла посекло моих секретарш, но сильно никто не пострадал. Видимо, целью ставилось не убить, а попугать, предупредить.

— С Рушайло у вас тогда какие были отношения?

— Да никаких! Я еще не знал, что он имеет отношение к донесению в Госдеп США, где меня изобразили чуть ли не главным российским мафиози. Об этом позже рассказал знакомый генерал, возглавивший РУОП после Владимира Борисовича. Я обратился к Степашину с официальной просьбой дезавуировать ушедшую из его ведомства бумагу, восстановить деловую репутацию. Сергей Вадимович в моем присутствии вызвал Рушайло и поручил заняться вопросом. Тем более, говорит, что вы и отправляли компромат в Америку. Владимир Борисович отреагировал моментально: «Это не мы!» Пришлось вмешаться в разговор: «Ну как же? Есть живые свидетели…» Рушайло продолжал отпираться, утверждая, что его оклеветали. Мне осталось лишь руками развести: «Дожили, уже генералы друг друга оговаривают…» Разумеется, Рушайло и не собирался отзывать письмо из Америки, в его планы не входило помогать Кобзону.

— А когда у вас охрана появилась, Иосиф Давыдович?

— Так вы называете мальчика-десантника, который ходит по моим пятам? Он работает со мной четыре года, его сменщик — тринадцать лет. Дежурят по очереди — через сутки. Я привыкаю к людям, расстаюсь с ними неохотно. Но у этой, как вы выразились, охраны даже травматического оружия нет, о боевом и не говорю. От пьяного дурака на улице защитит, а от кого-то посерьезнее — едва ли. Помощник нужен для переноски кейса с документами и прочих тяжестей. Врачи ведь запрещают мне после операции поднимать что-либо весом свыше трех кило. Хотя после убийства Квантришвили общество «Московит», где я занимал пост президента, выделяло охрану, только продержалась она недолго. Сам от нее отказался после показательного эпизода. Встречался я с адмиралом Балтиным, командующим Черноморским флотом. Приехал к ресторану в сопровождении джипа, в котором сидели три телохранителя. Плюс еще один находился со мной в машине. Эдуард Дмитриевич посмотрел на почетный эскорт и говорит: «Иосиф, что это?» Отвечаю: «Так положено. Береженого Бог бережет». Балтин лишь рассмеялся: «Ты же серьезный человек! Если кто-то решит убрать тебя, никакая охрана не спасет. Автоматной очередью всех рядком положат, ни в чем не повинные пацаны пострадают. Их-то за что под пули подставляешь?» Вот с тех пор от свиты с кобурой под мышкой я и отказался…

— Но ведь была история, когда нанимали киллера, чтобы он вас, извините, грохнул.

— Да, вскоре после убийства Отарика. Тогда в ситуацию активно вмешался Борис Громов, настоял, чтобы за мной присматривали ветераны-афганцы. На всякий случай. Потом Руслан Аушев рассказал, что некий майор Беляев из ГРУ сознался в получении приказа убрать Кобзона. Сжечь из огнемета. Этот спецназовец даже лежку под окнами моего дома в Баковке оборудовал, профессионально подготовился к делу, но в последний момент передумал, не выполнил задание. Что-то его остановило. Руслана очень сильно взволновало это известие. Он ведь мне как брат. Родителей Аушева я тоже хорошо знаю и люблю — Тамару и Султана… Не в курсе, как с тем киллером все происходило в действительности, я его в глаза не видел, ни секунды не разговаривал, но факт остается фактом: сижу сейчас перед вами живой и относительно здоровый. Реальных нападений на меня, к счастью, не было, а словесные угрозы можно не брать в расчет.

— Вроде бы и Березовский вас заказать хотел.

— Так утверждает Коржаков. Якобы к нему пришел Борис Абрамович и уговаривал убить Кобзона. Но почему Березовский выбрал именно Александра Васильевича, а не Василия Александровича или Ивана Ивановича? Значит, допускал: Коржаков может взяться за такую работу. Борис Абрамович, кстати, позвонил мне сразу после коржаковского интервью, спросил: «Иосиф, ты читал?» Я ответил: «Конечно». Березовский стал бурно возмущаться: «Ну и негодяй Коржаков! Как только посмел произнести подобное?» Я посоветовал: «Вот у него и поинтересуйся. Не верю ни тебе, ни ему». В свое время Андрей Дунаев, занимавший высокие посты в МВД России и даже недолго побывший министром, рассказывал, что Коржаков неоднократно вызывал его к себе и спрашивал в лоб: «Когда посадишь Кобзона?» Андрей Федорович отвечал в том духе, что будь у него два Кобзона, один бы точно сидел. Цинично, но хотя бы честно…

Всякие случались ситуации. В конце сентября 93-го по просьбе мэра Москвы Юрия Лужкова и министра безопасности России Николая Голушко я ходил в Белый дом и успокаивал засевших там мятежных депутатов, пытаясь удержать их от больших глупостей. Когда меня привели к Александру Руцкому и Руслану Хасбулатову, сразу сказал: «Ребята, не хочу быть проституткой и делать вид, будто прорывался под пулями ельцинских снайперов. Да, мне разрешили прийти сюда. Дальнейшее противостояние Верховного Совета и Кремля бессмысленно, надо остановиться, пока не пролилась кровь. Давайте сядем за стол переговоров и попробуем, пока не поздно, найти общий язык». Руцкого я знал по Афгану и уповал, что он как человек военный проявит благоразумие, не допустит смертоубийства. Потом я привел в Белый дом жен Руцкого и Хасбулатова. Расчет делался на то, что они смогут вправить мозги мужьям. Не помогло… Как развивались события в первых числах октября, все знают. Гораздо меньше известно другое: мои усилия парламентера президенту Ельцину были преподнесены в искаженном свете. Дескать, ренегат Кобзон ходил в Белый дом, чтобы петь перед бунтарями! В результате вместо благодарности за проделанную политическую работу я нарвался на обвинения в заигрывании с оппозицией. Тогда-то и начались активные разговоры о моих связях с мафией, вот откуда у этой истории ноги растут! Александр Васильевич сделал все возможное, чтобы дискредитировать меня в глазах Ельцина, представить в максимально черном цвете. До сих пор, хоть убей, не пойму его тайную цель. Я ведь помню, как в 92-м в доме у Зураба Церетели Коржаков вместе с Михаилом Барсуковым, тогдашним начальником Главного управления охраны, нынешней ФСО, признавались мне в любви. Оба! Говорили, что воспитывались на моих песнях, произносили красивые тосты за здоровье и процветание. Что потом изменилось, кто наплел им гадости, откуда взялась такая ненависть, чем ее заслужил? Вероятно, никогда уже не получу ответы на эти вопросы. Да и не ищу их, хотя в зале пленарных заседаний Госдумы сижу буквально через ряд от Коржакова. Но мы давно не здороваемся и не кланяемся.

И с Ельциным до самой его смерти отношения тоже не наладились. На мое шестидесятилетие Борис Николаевич подписал указ о награждении орденом «За заслуги перед Отечеством» III степени, но вручал награду Виктор Черномырдин… Вторую степень мне давал уже Владимир Путин. Мы знакомы со времен Собчака. Как-то я приезжал в Петербург, и Анатолий Александрович представил нас друг другу. Потом были еще встречи. Как с президентом впервые я общался с Владимиром Владимировичем в Курске, где он открывал мемориал, посвященный Курской битве. И после виделись неоднократно. И в Болгарии, и во Франции. Не могу, как Никита Сергеевич Михалков, утверждать, будто дружу с премьером, но отношения между нами сложились, на мой взгляд, вполне уважительные.

— Однажды, знаю, вы даже поинтересовались у Путина, кого он мочил.

— Это была шутка, которая, замечу, понравилась Владимиру Владимировичу! Дело происходило в зале «Октябрьский» во время концерта, посвященного очередной годовщине снятия блокады Ленинграда. Артистов выступало очень много, все гримерки оказались заполнены, и меня с Сашей Розенбаумом разместили в кабинете заместителя Эммы Лавринович, директора «Октябрьского». Я спросил у Эммы Васильевны, с которой дружен много лет: «А почему к себе не зовешь?» Она ответила: «Ждем Путина». Действительно, Владимир Владимирович приехал ближе к концу концерта. О том, что высокий гость прибыл, я догадался, когда вышел из гримерки и увидел, что вдоль коридора, ведущего к сцене, стоят крепкие молчаливые ребята в однотипных темных костюмах. Спросил у президентского полпреда Клебанова: «Где Сам?» Илья Иосифович глазами повел в сторону туалетной комнаты. Через миг дверь открылась, показался Путин, заметил меня и сказал: «О! Здрасьте, Иосиф Давыдович! Извините, руку не подаю — мокрая». Я отреагировал, что называется, по ситуации: «И кого мочили?» Владимир Владимирович рассмеялся: «Удачная шутка! Пойду пересказывать…» Говорю: «А я буду козырять, что моя гримерка находилась рядом с вашей».

— С нынешним президентом соседствовать не приходилось, Иосиф Давыдович?

— Повод не представился. Правда, однажды я провожал в… первый класс сына Дмитрия Анатольевича. Он пошел учиться в так называемую лесную школу Елены Батуриной, там наша встреча и состоялась. Медведев тогда работал в кремлевской администрации. Потом мы виделись на юбилее у Виктора Черномырдина, в Болгарии, куда Дмитрий Анатольевич приезжал уже в качестве кандидата в президенты России. Это, пожалуй, все…

— Не опасаетесь, что из-за демонстративной поддержки опального Лужкова и на себя гнев навлечете?

— Могу лишь повторить: дружбой не торгую. Мне не так много времени осталось провести на белом свете, чтобы в угоду конъюнктуре или другой ерунде изменять жизненным позициям и принципам. Я живу, как живу. Думаю, за это меня и уважают. Люди знают: Кобзон никогда не занимался сомнительным бизнесом, не поделил ни единой копейки с человеком, в чьей честности и порядочности не был до конца уверен. И с криминальными авторитетами дел не имел. Если оказывался у кого-то из воров на дне рождения, всегда повторял: «Господа хорошие, прошу не путать, мы с вами состоим в разных профсоюзах. Вы — народные преступники, а я — народный артист».

— Плюс — народный депутат. В декабре на выборы пойдете?

— В смысле буду ли избираться заново? Без кокетства говорю: пока не знаю. Все будет зависеть от физического состояния и, конечно, того, внесет ли мою кандидатуру в списки «Единая Россия». Я ни о чем партию просить не стану. Не хочу. Если предложат, подумаю. А самому идти и говорить, мол, возьмите… Нет, это унизительно! Я много сделал для Агинского Бурятского автономного округа. В декабре отправил восемь тысяч новогодних подарков для победителей различных турниров, соревнований, олимпиад. Что дает мне Госдума, кроме того, что трачу время, силы, средства, решая чужие вопросы, помогая кому-то? Собственного бизнеса у меня нет, иногда просят пролоббировать чьи-либо интересы, иду навстречу, если вижу: дело пристойное. Но это — эпизоды, главное мое занятие в парламенте — округ. В конце марта вот опять полечу туда. Даже не представляете, какой у меня авторитет в тех местах! Где бы ни появлялся, люди сразу встают. Всегда! Но вы правы: я давно депутатствую, с 97-го года, четвертый созыв кряду. Ничто не длится вечно. Думаю, ситуация прояснится к маю. Как будет, так и будет…

Конечно, мне приходилось совершать в жизни ошибки, но от ответа я никогда не уходил, признавал вину и просил прощения, если видел, что облажался. По натуре я человек вспыльчивый, импульсивный, могу наорать, даже нахамить, а после терзаюсь угрызениями совести, пока не извинюсь. В свое время резко высказался об Алле Пугачевой и Михаиле Жванецком. От сказанных тогда слов и сегодня не отрекаюсь, но сожалею, что произнес их публично. Стоило объясниться с коллегами по сцене без свидетелей, наедине, вместо этого сор оказался выметенным из избы, став предметом пересудов и сплетен. Потом я поговорил и с Аллой, и с Мишей, конфликт улажен, но слово вылетело… Кстати, в том, что мы помирились, велика заслуга моей супруги. Особенно сильно Неля переживала из-за Жванецкого. Как-то оказалась в Киеве с ним за общим столом, и Михал Михалыч спросил: «Ну почему Иосиф так обо мне написал, пошто обидел?» Жена вечером пересказала диалог, на следующее утро я позвонил Жванецкому и сказал: «Миша, пожалуйста, прости. Был не прав. Не по сути, а по форме».

— Может, болезнь повлияла на ваш характер не в лучшую сторону, Иосиф Давыдович? Такое случается даже с сильными людьми.

— Не со мной, нет. Конечно, были очень тяжелые моменты. Когда заработал сепсис и пятнадцать дней провел в коме, к жизни возвращался с трудом, но и в тот момент не думал сдаваться, старался поскорее выздороветь. А вот после первой онкологической операции, сделанной в Берлине, пошли разные воспаления и осложнения — одно за другим. И так — девять раз подряд. Два с половиной месяца я умирал. Постоянно! Никто уже не верил, что выкарабкаюсь, выживу. Неля, сутками дежурившая у постели, время от времени выбегала в коридор, чтобы порыдать, и возвращалась. Друзей в реанимацию не пускали, единственным каналом общения с внешним миром осталась жена. Но происходившее вокруг мало меня волновало, я лежал в глубокой прострации. Мысли о самоубийстве не возникали, я тихо ждал, когда засну и больше не проснусь. Страшно надоело болеть, быть немощным и зависимым! Не мог встать, помыться, элементарно сходить в туалет и вынужденно обращался за помощью к жене или молоденьким санитаркам. Точно знал: если ситуация к лучшему не изменится, овощем валяться в койке не стану, найду способ уйти в мир иной. Было жаль Нелю, которая крепко настрадалась со мной. Она героическая женщина! Всегда это чувствовал, а теперь вот смог и убедиться.

— Вы нынче с Нинель Михайловной даже дуэтом поете.

— Дважды записались на телевидении — на авторском вечере Виктора Дробыша и на новогоднем огоньке. Если человек хочет попробовать, зачем отказывать? Неля готовилась, жутко волновалась. Шутка ли, впервые выйти на сцену и сразу в Кремлевском дворце! Хотя я не удержался, рассказал жене анекдот в тему. Пациент перед операцией спрашивает у хирурга: «Скажите, доктор, я смогу играть на скрипке после выхода из наркоза?» Врач отвечает: «Ну конечно! Даже не сомневайтесь». Больной радостно восклицает: «Спасибо за хорошую новость! Какие же чудеса творит наша медицина! Никогда не играл, а теперь буду». Вот так и Неля: ни разу в жизни не пела публично, а тут — бац! Это поступок.

— Не обиделась на анекдот?

— У нее хорошее чувство юмора! И к моим манерам она давно привыкла. В конце концов, в этом году исполняется сорок лет, как мы вместе. За такой срок случалось разное, но нам хватило ума понять, что мишура не должна заслонить главного. У меня ни разу мысль не возникала о том, чтобы уйти от Нели, развестись. Она ощущала мою любовь и платила тем же. Повторяю, это удивительный человек. Вот знаете, чем Неля сейчас занимается? Помогает Марии Васильевне Бруновой, вдове Бориса Сергеевича. Той 88 лет, живет одна, упрямая мадам Пик. После смерти мужа увлеклась игровыми автоматами, спускает имущество, которое осталось. Неля уговаривает Марию Васильевну взять помощницу, чтобы та вела хозяйство, в конце концов, могла бы вызвать врача в случае чего. А Брунова возражает: «У меня квартира или общежитие?» Вот Неля и вьется над ней, заботится. Сегодня кладет в больницу, чтобы Мария Васильевна какое-то время побыла под присмотром. Иногда сам поражаюсь, откуда Неля находит на все силы. Она такая, беспокойная! Я в неоплатном долгу перед ней. Если бы бросила меня, погиб бы тут же. Может, даже спился. Со спиртным я завязал много лет назад, но сознательно позволяю себе раз в два-три года набраться по полной программе, как говорится, до краев. Словно некий внутренний ресурс иссякает, возникает желание отключиться, сбросить внутреннее напряжение, начать с чистого листа. Никогда не пью при свидетелях, позволяю себе расслабиться, если не видит никто из посторонних. Мой позор лицезрит только Неля. Конечно, голову не теряю, не забываю о сидящих во мне хворях, нагружаюсь строго под надзором врачей. Опьянею, а утром ложусь под капельницу на чистку крови. Что делать? Иначе нельзя, приходится экстренно ликвидировать последствия возлияний. Хотя выпить за один присест могу прилично, литр сорокаградусной осиливаю легко. Неловко признаваться, но любил и люблю жлобское пойло — самогонку, сливовицу, текилу… Кактусовка теперь, правда, модной стала, все ее зауважали. У меня дома в Баковке собрана большая коллекция крепких напитков, подаренных по тому или иному случаю. Много именных бутылок, сделанных на заказ. Понимаю, что сам уже не выпью это добро. Решил так: весь стратегический запас пустим в расход на свадьбе внучки. Вот какая первой пойдет замуж, та и опустошит погребок деда. Надеюсь, тоже окажусь за праздничным столом, хотя давно не зарекаюсь. Как говорится, ЕБЖ — если будем живы. Но пока топчу землю, хочу получать от жизни удовольствие. В том числе и при помощи эпизодических загулов. Неля знает о моей причуде, страшно переживает, когда подходит срок очередного виража. Я всегда честно предупреждаю: «Куколка, готовься! Роковой час приближается». Как написал Михаил Гулько: «Вот вам крест, что я завтра повешусь, а сегодня я просто напьюсь». Но, кстати, на время работы у меня в коллективе вводился сухой закон — ни-ни, ни капельки. После гастролей — пожалуйста, лишь бы не перед концертом и не в его ходе. Сам в последний раз гайку отпускал минувшим летом в Марбелье, где у нас квартира. Увлекся и каждый день стал налегать на пиво. Жарко ведь! Вот и выпивал бутылочку после обеда. Неля обнаружила и запаниковала. Я предложил: «Ладно, сейчас накачу водки и успокоюсь». Она сразу сказала: «Раз так, все, улетаем в Москву». По дороге я опрокинул несколько стаканов. Здесь ждала бригада врачей, привела в порядок... У меня ведь искусственный мочевой пузырь, в сердце стоит кардиостимулятор, порт, поскольку вены плохие, каждые три недели прохожу курс химиотерапии. Поверьте, это тяжелая история. Зубы сцеплю и терплю. Через десять дней опять ехать… А куда деваться? Шесть лет прошло, как поставили диагноз: рак. А я живу, и пока без метастазов. Врачи нашли формулу, держат меня на плаву. Спасибо профессору Михаилу Романовичу Личиницеру, прекрасному клиницисту и лучшему, на мой взгляд, химиотерапевту в мире. Но не хочу много говорить о болезнях. Это скучно. Кому какое дело, сколько таблеток Кобзон выпивает за день? Главное, что жизненный тонус не снижается. В январе я дал сольный концерт в Киеве во дворце «Украина». С академическим ансамблем песни и пляски Елисеева и группой «Республика» пел четыре с половиной часа, исполнил пятьдесят два произведения. Так что порох в пороховницах есть. Желание жить тоже. А вы говорите: побрюзжим…

Хотя иногда, не скрою, хочется остаться одному. Обычно это случается на гастролях. Прихожу в отель, звоню Неле, узнаю, что дома все в порядке, и расслабляюсь. Смотрю телевизор, читаю. И так мне хорошо, что никого нет рядом! Знаете, с некоторых пор возненавидел рестораны. Постоянно слышу фразу: «Где ужинаем сегодня?» Спрашиваю в ответ: «А дома нельзя?» Любые посиделки растягиваются на три-четыре вычеркнутых из жизни часа. Понимаю, была бы встреча с выдающимся человеком, которого интересно послушать, пообщаться. Но нет же, обычный пустопорожний треп. Время катастрофически уходит! Да лучше с книжкой посижу! Ежедневно собственноручно составляю вот такую бумажку, в которую записываю все, что собираюсь сделать. И на завтра у меня есть план, и на послезавтра. А иначе ничего не успею. Раньше каждое утро начиналось с Нелиного ворчания: мы просыпались не от будильника, а от трелей телефонов — мобильных и городского. Жену возмущало, что по всем вопросам звонят напрямую, а не моим секретарям в Думу или офис. Я успокаивал: «Куколка, радоваться надо, что мы нужны людям! Хуже, если телефоны вдруг замолчат». Вот Александр Шилов полтора месяца писал мой портрет. Долго уговаривал, а я отказывался. Не люблю и не умею позировать, опять-таки жалко времени. В конце концов уломал. Сеансов десять или одиннадцать понадобилось, каждый часа по два. Сидишь без дела, тупо смотришь в одну точку и маешься. Нет ничего страшнее! К счастью, мучение закончилось, 19 февраля Шилов вывесил картину в галерее. Говорят, красиво получилось. Не берусь судить. Это наша первая совместная работа. Раньше меня Церетели лепил, Глазунов трижды рисовал в подарок — Нелин портрет, мой и наш общий. Никас Сафронов три работы сделал. Но я к этому спокойно отношусь. И когда в Донецке бываю, свой монумент стороной объезжаю. Неловкость чувствую, смущаюсь, оказываясь рядом. Стоять по соседству, чтобы прохожие сравнивали, похож или не очень? Хотя Рукавишников хорошую скульптуру сделал, лучше с земляками пообщаюсь, с шахтерами. Спою для них «Спят курганы темные». Голос пока есть. Это главное…

В предыдущем номере

В предыдущем номере Иосиф Кобзон рассказал о песнях под рвущимися бомбами, о законах большой ссоры и правилах вечной дружбы, о том, как пел в Колонном зале «Хава нагила» и едва не вылетел из компартии, что ему сказала Галина Брежнева и как на него посмотрел Иосиф Сталин. Читать >>

В следующем номере

Статский советник

Павел Астахов — о том, как из пай-мальчика вырос разведчик, а из разведчика — преуспевающий адвокат, о терпком запахе больших денег, о «Властилине» и ее хозяйке, о предложении Дмитрия Медведева, от которого не было сил отказаться, а также о том, как бросить курить в семь лет. Читать >>

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера