Архив   Авторы  
Занимаясь делом Артема Савельева, которого американская приемная мама отправила назад в Россию, Павел Астахов задался целью законодательно упорядочить иностранное усыновление. Павел Астахов с документами Артема

Статский советник
Общество и наукаСпецпроект

Павел Астахов — про то, как он отдувался в Америке за весь русский народ, о цене слезы Артема Савельева, о том, как терять килограммы без потери политического веса, о правилах допроса животных и денежном эквиваленте сексуальной привлекательности, а также о том, каково это — быть одним из самых состоятельных кремлевских чиновников









 

Уполномоченный при президенте по правам ребенка работает в режиме нон-стоп — вернулся с Алтая из инспекционной поездки. Со своим «детским спецназом» только за прошлый год он объехал 652 детдома. А в этом году поставил себе задачу: побывать во всех оставшихся. После адвокатской рутины, бумажных дел и сидения на судебных процессах — это буря эмоций и море шокирующих впечатлений. Впрочем, Павел Астахов уверен: главное качество и адвоката, и госчиновника — держать эмоции под контролем...

— Павел Алексеевич, предыдущий разговор мы закончили на том, что женщины коварны, и вы обещали признаться: клиентки соблазнять пытались?

— Ну не то чтобы впрямую, но пристальное внимание периодически на себе чувствовал. Грань тонкая, и переходить ее очень опасно — прежде всего, чтобы оставаться профессионалом. Что касается мужчин, то предлагали дружить домами, деньгами, что называется, и так далее. Но я привык разделять профессиональное и личное. У меня есть с кем обедать-ужинать, с кем отдыхать, с кем разговаривать по душам. Без всяких обид! Я буду более эффективен, если останусь в роли профессионала, а не друга-приятеля. Становиться классическим консильери (поверенный в делах семьи), как это принято в Италии или Америке, для меня невозможно. Я это понял для себя когда-то, в начале своей карьеры, и стараюсь от этого правила не отступать. С другой стороны, перед адвокатом люди раскрываются гораздо глубже, чем в обычной жизни, — ведь в основном все держат маску. Кто-то из великих сказал: врач видит человека во всей беззащитности, адвокат — во всей его подлости... Когда ты видишь, что представляет собой человек на самом деле, — иногда меняешь свое мнение о нем. Многие, казалось бы, сильные личности, которых я видел, на самом деле внутри оказываются уязвимыми и не уверенными в себе людьми.

— Кто вас удивил из сильных мира сего?.. И, кстати, где и как вы познакомились с Дмитрием Медведевым?

— Это случилось лет пять тому назад. Так получилось, что одна знакомая обратилась к нам по поводу детей, которые оказались заложниками нового распоряжения Минздравсоцразвития, заморозившего пересадку органов. У меня была возможность передать письмо с детскими рисунками Владимиру Путину. А он буквально через день отправил нас к Дмитрию Медведеву — в то время первому вице-премьеру. Тот в ситуацию вник, решение было принято, и нескольких детишек спасли. До конца 2010 года мы встречались, наверное, раз десять. Это были разные поводы: президиум Ассоциации юристов, встреча с членами Общественной палаты и т. д.

С Дмитрием Анатольевичем мне легко общаться, потому что он профессиональный юрист — как глубокий практик, он доказал свою состоятельность при разработке Гражданского кодекса. Знает он и то, каков практический адвокатский хлеб. Когда президент предлагал мне нынешнюю должность, он сказал такую вещь: «Я считаю, что именно так люди должны приходить на госслужбу — когда уже чего-то добились в профессии». Я вижу, что он постоянно самосовершенствуется. Воспитывать себя сложнее всего — можно воспитать прекрасных детей, преподавать студентам, подготовить прекрасных последователей. Но себя — очень сложно.

— А как складываются отношения со звездными коллегами — Падва, Резник, Добровинский? Существует ли между вами конкуренция за денежных клиентов?

— У нас ровные отношения. У каждого есть свой участок, своя клиентура, поклонники... Если Генри Резник для меня во многом духовный наставник и учитель, то все остальные — просто коллеги. Что касается конкуренции... В конкурентной гонке участвуют только закомплексованные неудачники. Мне было абсолютно все равно: если кто-то уходил к другому адвокату... то еще неизвестно, кому повезло. Отношения с клиентом — это тонкая материя, которая строится в процессе общения. Если я видел, что, несмотря на все мои старания, остаются настороженность и психологический дискомфорт, то по мне лучше не продолжать отношения. Очень сложно говорить «нет», но я говорю своим детям: надо этому научиться и получать от этого удовольствие.

Что касается Генри Марковича, то он — человек чести. Мне он стал близок после того, как я узнал его личную историю. У него были очень сложные отношения с сыном Андреем, который впоследствии стал священником и отцом пятерых детей. И Генри Маркович при любой возможности занимается внуками. Кроме того, он пожертвовал огромные деньги на строительство храма, в котором служит его сын...

Что касается наших с ним отношений, то были разные ситуации — когда Генри Маркович, можно сказать, рисковал своей репутацией... Когда мы работали в деле НТВ и Гусинского, у меня возник очень серьезный конфликт со следователем — тот без всяких на то оснований начал грозить мне чуть ли не уголовной ответственностью. Генри Маркович, не раздумывая ни секунды, снял трубку и, как он умеет, стальным тоном высказал следователю все, что он думает по этому поводу: что это непрофессионально, неэтично и противозаконно. Я оценил... Самое интересное, что при этом присутствовал Алексей Венедиктов, главный редактор «Эха Москвы», который среагировал на ситуацию чисто по-журналистски: «Отлично! Мы сейчас даем это в эфир, все силы бросим, чтобы распиарить эту историю!» Но Резник был непреклонен — это вопрос профессиональный, и надо действовать совсем другими методами. Они буквально сцепились — стояли, кричали друг на друга... А я был мальчишкой, начинающим адвокатом, и, конечно, остался под большим впечатлением... Генри Маркович часто совершал мужественные поступки, которые меня лишь укрепляли в доверии к нему. Надо отдать должное: он всегда боролся с подковерными интригами, которые, к сожалению, происходят в адвокатуре. Он всегда очень точно дает оценки: «Это шпана, Павел!..»

— Вы наблюдаете за громкими делами, которые проходят в России — например, за процессом Ходорковского?

— Механически — да. Но в силу понимания профессии я четко знаю: дело, где ты не участвуешь, оценить со стороны ты не сможешь никогда. И я с сомнением отношусь к людям, которые лезут комментировать вещи, в которых ничего не понимают, лишь бы блеснуть своим красноречием и вездесущностью. Есть понятие адвокатской этики — и она должна соблюдаться.

— Как вам кажется, широкая публичность дела Ходорковского на пользу или во вред?

— Не знаю, на пользу ли, но точно не во вред. Если публику привлекает какая-то тема, то она имеет право о ней знать максимум возможного. Не знаю, с каких пор наши суды стали бояться публичности. Я еще понимаю тайну следствия, но не судебную... Приведу десяток решений Европейского суда по правам человека, который говорит, что суд не может находиться в вакууме, а должен вершить закон на глазах у общественности. Кстати, в моей практике был пример, когда общественное и журналистское внимание помогло устранить вопиющий факт беззакония. Дело Спивакова — уникальное. Владимир Теодорович, недавно назначенный президентом Московского Дома музыки, пришел ко мне с проблемой: он не может распоряжаться ничем. Юрий Михайлович Лужков таким образом выстроил систему управления, что все полномочия были переданы некой фирме, которая была зарегистрирована чуть ли не за неделю до этого и имела уставный капитал 10 000 рублей — и при этом распоряжалась имуществом на миллионы. Ситуация — как в известном адвокатском анекдоте: клиент приходит к адвокату и спрашивает: «Я имею право?» — «Да». — «А я могу?» — «Нет, не можете». Трудный был процесс... Владимир Теодорович искренне не понимал, почему не может, например, регулировать работу буфета и даже составлять план концертов. Решение суда было уникальным и курьезным. На оглашение приговора пришло много журналистов, и вот судья выходит и объявляет резолюцию: «В иске Спивакову отказать». А мотивировочная часть — с объяснением, что и почему, — будет через пять дней. Я говорю журналистам: «Только что Московский арбитраж узаконил схему хищения из городского бюджета на сотни миллионов долларов, поскольку Дом музыки приносил 60 миллионов долларов выручки, а на содержание тратилось больше — около 100 миллионов. Завтра по этому поводу я даю пресс-конференцию». И вдруг на следующий день в мою коллегию звонят из суда: «Почему не приходите за решением?» — «Потому что срок дается пять дней...» — «Нет, срочно забирайте!» И мне присылают факсом мотивировочную часть: «Спивакову в иске отказать на том основании, что оспариваемый договор суд считает незаключенным». Можно сказать, что удалось за ночь изменить уже провозглашенное решение суда.

— В вашей нынешней работе тоже много от адвокатской — взять для примера историю с Артемом Савельевым, которая обострила ситуацию с усыновлением российских детей американцами. Кстати, тут есть подвижки?

— Последняя информация такая: вопрос взяла под контроль госсекретарь Хиллари Клинтон, что дает надежду на успешное решение. И, по моим сведениям, в начале мая договор о сотрудничестве будет готов к подписанию. Считаю, что мы продвигаемся достаточно быстро. Но проблема в другом. Когда я вступил в должность, то увидел, что договоров об усыновлении у нас нет ни с кем, кроме Италии. Меня это поразило. Ведь без международных договоров вообще нельзя детей усыновлять! Я знаю, был период, когда их из России самолетами вывозили — никто не считал. В Америке, к примеру, более 60 тысяч наших детей только по официальным данным...

Когда случилась история с Артемом Савельевым, которого американская мама переправила в Москву, и он оказался один у дверей Министерства образования и науки, я понял, что у нас нет никаких правовых механизмов в части иностранного усыновления. И посчитал нужным придать огласке этот факт. Правда, я успел сообщить Сергею Викторовичу Лаврову, а он, будучи в Праге вместе с президентом, тут же передал ему. А утром уже прозвучала жесткая реакция главы государства. Только тогда началась работа по подготовке межгосударственного договора с США. Мне кажется, если бы историю с Артемом Савельевым не подняли на такой уровень освещения, то проблему бы замяли. Во-первых, Артем не первый ребенок, возвращенный в Россию. А во-вторых, вспомним, как это было: мне сообщили, что есть некий ребенок, усыновленный американцами, который сидел под дверью российского министерства, и его чиновники спокойно сдали в милицию. Я приехал в отделение: Артем спит на коленях у девушки, сотрудника органов опеки. Рядом другая инспектор по делам несовершеннолетних составляет протокол. Над ними нависают два американских консульских работника, которые говорят: это гражданин США, мы его забираем. И забрали бы! Я говорю: «Минуточку! Нет ни одного подтверждения, что это ваш гражданин: паспорт — российский, виза американская — просрочена, место рождения — российское, усыновлен был в России, мать в записке написала, что возвращает его как российского гражданина. Извините!» Мы отправили Артема в больницу проверить его здоровье, так американцы и туда приехали: ночью мне звонит дежурный и говорит, что консул требует у охраны выдать гражданина США и грозит привлечь к ответственности за его удержание. Представляете?.. О том, что у Артема есть американский паспорт, представители США заявили только спустя два дня после приезда мальчика... Генеральный консул США написал мне тогда письмо: дескать, вы делаете слишком резкие заявления... Пришлось ответить, что при тех событиях присутствовали десятки людей и сотрудников милиции, которые видели, как вели себя представители американского консульства. Если бы такое случилось на Манхэттене, все давно были бы под судом — независимо от того, дипломат ты или нет. Так что в целом пришлось вести настоящую борьбу... Я по-прежнему считаю, что нужно минимизировать иностранное усыновление — у нас очень мало детей. Слишком мало!

Давайте посчитаем: у нас детей сегодня 26 миллионов, и следующие 10 лет мы будем терять их — из-за демографически провальных 15 лет. И даже если мы сейчас удвоенными темпами начнем рожать, мы все равно не восполним дефицит. К 2015 году у нас будет при самых положительных демографических факторах около 22 миллионов детей. В Америке сегодня уже 72 миллиона детей... Нам сейчас приходится думать о будущем, потому что Америка, испытавшая ломку и стресс в 30-е годы, сделала ставку на деторождение. У нас все говорят, мол, никто не хочет рожать потому, что страна бедная, живем плохо. Никакой бедности нет. Потому что наша бедность — это наше скудоумие. Поездка по Дальнему Востоку и Сибири дала мне понимание того, насколько колоссальны наши богатства. Недаром Мадлен Олбрайт в свое время заявила: несправедливо, что Россия владеет такими богатствами...

— Так вы считаете, что бедные люди сами виноваты в своей бедности?

— Поездив по регионам, пообщавшись со множеством людей, я понял, что часто люди не предпринимают никаких усилий, чтобы изменить ситуацию. Согласен: есть люди, которые слабы по своему характеру, они нуждаются в какой-то поддержке и помощи. Но я сталкивался и с другой категорией людей. Например, в Магадане в детском доме вдруг прорывается ко мне женщина лет 30, распихивает всех, с огромной кипой бумаг: «Астахов, вы-то мне и нужны». Что такое, говорю? «А вот мне не ремонтируют квартиру уже 8 лет. Грибок, все течет, безобразие полное. Заставьте их ремонтировать!» Стал разбираться, где квартира. В отдельно стоящем малоквартирном приватизированном доме. Бремя содержания имущества на ком в этом случае лежит? На собственнике. Я ей все это произношу, а она не понимает, о чем это я, твердит: «Вы мне должны помочь. У меня двое детей от грибка болеют!» Я говорю: «Хорошо. У меня час есть, поехали, сейчас купим медный купорос, краску. Я в свое время в стройотряде ремонтировал общежитие». Беру ее за руку, она упирается — не хочет. Двое детей в самом деле задыхаются — астма, бронхит, аллергии, — а она восемь лет ходит по инстанциям, вместо того чтобы вычистить из дома плесень и вылечить детей. Обеспечь им безопасность, а потом пиши. Ей совсем неинтересно разбираться, где государство должно помогать, а где ты сама должна взяться за кисть, за ведро, за тряпку. Из той же серии нашумевшая история про Веру Камкину из Санкт-Петербурга. У нее отобрали четырех детей. Я приехал, стал разбираться. Выяснилось, что Вера живет так: поработает немного продавцом на рынке, забеременеет, родит ребенка и сидит дома. Так у нее образовалось четверо детей, разных по национальности. Хорошие детишки, я к каждому из них съездил, они сейчас в детском доме, сыты-обуты. А были с дистрофией, с педикулезом, оборванные, голодные. Она за ними просто не следила. Как-то дали ее девочкам две путевки в лагерь на лето. Единственное, что требовалось от мамы, перейти через дорогу в поликлинику и взять медицинскую карту. Она этого не сделала. Что это — бедность помешала? И тем не менее мы стараемся ей помочь детей вернуть. Ведь с мамой лучше!

Детский дом — не панацея. Это наша проблема. Если мы ею не начнем заниматься, то воспитанники так и будут выходить из детских домов никому не нужными, социально не адаптированными, без крыши над головой. И становиться либо преступниками, либо жертвами преступлений. Когда в конце января прошлого года я только начал свою работу, случилась страшная трагедия в Ижевске, где в школе-интернате 12 подростков вскрыли себе вены. Первой моей реакцией было — интернат расформировать. На прямой вопрос президента: «Как по-вашему, что делать?» — я так и ответил: «Расформировать!» Там прижилась криминальная субкультура, и вытравить ее оттуда было невозможно. А директору эти взаимоотношения — а-ля зона — были очень удобны. Ему дважды предлагали открыть в интернате кадетские классы. Отказался. Мы привозили туда руководителей детских домов — московских, благополучных. Они предлагали: сложных берем к себе, увидите, через год это будут золотые ребята. Нет, ни в какую. Сейчас уже бывший директор привлечен к уголовной ответственности за то, что два с половиной года он бездействовал.

— Если у нас все так безрадостно, то, может, все-таки нашим детдомовцам лучше будет в Америке? Вы ведь там долго жили, знаете, что за страна. Кстати, как вас туда занесло?

— Детям лучше дома с мамой и папой. А что касается Америки, то все началось, когда я защищал американца Эдмонда Поупа, которого, спасибо Владимиру Владимировичу, помиловали, потому что он действительно был тяжело болен. До сих пор диагноз помню: рак костей — гемангиоперицитома. Он уехал и даже до Америки не долетел, попал в госпиталь в Германии.

— Это вы на этом процессе в стихах свою речь изложили?

— Да, было дело... Не самый лучший эпизод в моей биографии, но, с другой стороны, это был закрытый процесс, и я подал свои возражения на обвинения на 183 листах в стихах. Они все это молча выслушали. Мой клиент не понял ни слова, потому что он по-русски не говорил. А Резник с меня взял слово, что я никогда больше этого делать не буду. Я свое слово сдержал... Вскоре после этого процесса я вдруг получаю приглашение от Конгресса США на круглый стол. Приехал, рассказал о судебных реформах, об особенностях работы, адвокатской практике в России. Им понравилось, вопросы задавали. Спрашивали у меня, как улучшить наше сотрудничество. Я отвечал, что надо развивать программу обмена, студентов принимать, судей, парламентариев. Они говорят: а вы бы сами не хотели поучиться? У меня тогда только-только закончилась испанская эпопея — работал активно в Испании и собирался там поучиться... А тут вдруг говорят: Пенсильвания, Питсбургский университет, прямо сейчас соглашайтесь. Аспирантура, год учеба, полгода стажировка. Я отвечаю: наверное, да, если только с семьей, один не поеду. А через пару дней мы с женой улетали, уже прямо перед посадкой нас в аэропорту находит помощница конгрессмена и дает кипу бумаг: вы пока будете лететь, заполните и сразу, как прилетите, отправьте мне обратно. Это ваши анкеты в университет...

Это был серьезный шаг. Мы срываем с учебы детей (у младшего — 1-й класс, у старшего — 8-й), жена уходит с работы, я приостанавливаю адвокатский статус, уезжаем за тридевять земель. Сначала, правда, мы поехали втроем с младшим сыном — посмотреть. Через Вашингтон добрались до Питсбурга. Часа три утра, темно, выходим из поезда. Район какой-то странный, полицейские сирены завывают. Пустая улица. Стоит таксофон, вызываем такси. Подъезжаем к нашей улице, первое, что я вижу, — деревянные столбы, как в деревне, стоят и на них висят лампочки в круглом абажуре. Боже мой, дыра какая-то! Наутро стали разбираться, нашли университет... Через месяц уже приехали вместе со старшим сыном Антоном.

Пережили настоящий шок, потому что надо было устраиваться, определять детей в школу. Уж не знаю, как жена моя все это выдержала. А потом началась тяжелейшая учеба. Я себя чувствовал, как тот самый разведчик, на которого учился. Потому что абсолютно чуждая мне социальная, политическая, культурная среда. Живем в квартале, который с одной стороны граничит с еврейским, с другой — с «черным» районом.

Мы поняли, что надо себя еще и чем-то занимать. Как в Америке организовать досуг? Все пошли заниматься спортом. Я когда-то увлекался карате, решил вспомнить. Жена выбрала кикбоксинг... Втянулся в эту жизнь, но учеба очень тяжело давалась. Первые два месяца вообще не понимал, что от меня хотят. Сложности с языком, понятное дело. Но и система преподавания другая. Приходит профессор и говорит: так, тема сегодняшнего занятия — международное эмбарго. Первым ответит русский эксперт Павел Астахов. Я был один русский на весь курс. Сел на первую парту специально, чтобы понимать лучше, что он там пишет. Говорю: так это же вы лекцию должны читать? Он: нет, это вы должны были к лекции прочитать 115 страниц в этом учебнике и 100 страниц в этом, документы такие-то и такие-то, отвечайте!

Или обучение правильному юридическому письму — как составлять бумаги. Я уже это делал семь лет — ходатайства, заявления, жалобы, иски, думал, все это знаю. Оказалось, неправильно. Все наоборот. Тут-то я понял, что не только в Западном полушарии нахожусь, но и общаюсь с людьми, которые мыслят по-другому. И если мы в юридической практике идем от общего к частному, то они, наоборот, идут от частного случая. Скажем, лежал диктофон с такими батарейками, такой марки, на такой секунде был похищен со стола рыжеволосой девушкой такого-то возраста, такого-то статуса и т. д. И ищи прецедент в практике. Ага, в 1915 году была похожая ситуация, только это был не диктофон, а, скажем, первый телефон. Тогда был создан прецедент: судья сказал, что девушке с такими волосами, такого статуса и при таких обстоятельствах можно назначить такое наказание. Или, например, я встретился в Америке с адвокатом, который защищал бабушку Стеллу, судившуюся с «Макдоналдсом» и создавшую прецедент. Она взяла в «автоМаке» горячий стаканчик с кофе, зажала его между ног, машина дернулась и старушка облилась. Сперва она отсудила, кажется, около трех миллионов. Дело несколько раз пересматривалось, и в итоге компенсацию присудили гораздо меньше — чуть больше 400 тысяч долларов, но все равно большая сумма. А за что было взыскание компенсации, знаете? Оцените: основная формулировка — потеря сексуальной привлекательности. Бабушке 79 лет. Сейчас она умерла уже, но создала «прецедент Стеллы». Еще было знакомство с интересным человеком, который занимается животными — свидетелями преступлений: собаками, кошками, обезьянами, попугаями.

— Как же они показания дают?

— О! Это целая наука. Был реальный случай, когда ограбили кого-то из цирковых, и обезьяна показала, кто как зашел, что делал. Или попугай, который запомнил слово, сказанное злоумышленниками. У нас этим никто не занимается. Это же так интересно...

— Вам там стыдно было плохо учиться?

— Еще бы. Я грыз эту науку, чтобы сдать экзамены и получить диплом, потому что я еще и представитель России. Приходилось создавать образ русского человека в американской глубинке. Приглашает нас в гости, например, тренер-сенсэй. Он собирает свою семью, ставит бутылку водки, специально купленную задорого, и смотрит, как я буду ее пить. Объясняю, что не пью водку. Как это? Ну так, для вас я могу, конечно, хлопнуть стакан, потом песню спеть и еще сплясать, но мы так не живем. Им это все было очень странно и интересно. Моя жена, чтобы времени зря не терять, пошла учиться в мой же университет на лингвистический факультет и два семестра полностью там отпахала. Ее преподаватель потом нам рассказывала: «Знаете, я выросла во Флориде с ощущением того, что Russia — это наш основной враг. Все русские только и хотят, что захватить Америку. Я каждый вечер молилась и слушала, не летят ли русские самолеты бомбить мою страну». И ты понимаешь, что обязан разрушать эти стереотипы... Если оценить в простых физических величинах то, что с нами произошло, могу сказать следующее. За первые полгода похудел на 15 килограммов — от нервов, от стресса бесконечного. Сижу вечером, занимаюсь, не понимаю, как мне найти эти прецеденты. Никто ничего не объясняет. Ну, думаю, нет, не отступлюсь, не брошу... Выбрал самые тяжелые предметы, самых злобных преподавателей. Видимо, из-за вредности своего характера.

— Зачем вам переворачивать в своей голове, если вы собирались потом работать в России?

— Да, меня коллеги тоже спрашивали, а зачем это, если прецедентная система права в России не применяется. На самом деле это расширяет кругозор и колоссально обогащает тебя как юриста. Я уж не говорю о социальном опыте, который мы все приобрели. И дети, которые язык выучили и знают, что такое Америка. Мой старший сын Антон окончил в Нью-Йорке университет. Он с первого дня говорил, что хочет вернуться в Россию. Там ему неинтересно. Сейчас работает экономистом в президентской комиссии по модернизации. Знания, которые он там получил, сегодня конвертирует здесь, в России. И я могу спокойно с американскими коллегами общаться почти на любые темы. Когда вернулся, многие искали толкового международного эксперта, который мог бы нормальным человеческим языком объяснить, что будет, если в Америке какой-то иск очередной подан или арест произошел. Там же я разобрался, что такое профессия юридического посредника, медиатора. Был на практике у одного из лучших юридических посредников, адвоката в Пенсильвании, на моих глазах примирившего две противоположные стороны, которые никак не могли договориться. И у них была только одна альтернатива — пойти в суд. Но 90 процентов дел в Америке разрешается до суда путем таких переговоров. Вот этому надо учиться. Не случайно, когда вернулся, стал членом первой группы медиаторов, юридических посредников, которую создали при Торгово-промышленной палате. Мы пробили закон о юридическом посредничестве. Он, конечно, необходим, потому что у нас этот институт совершенно не работал, хотя многие вопросы могли бы решаться, а суды перегружены.

— Перед вами не вставал вопрос — остаться в США?

— Мне поступило хорошее предложение по работе — 210 тысяч долларов в год. Мы собрали семейный совет, и младший сын (сейчас он средний) сказал: не хочу уезжать. Меня хвалят в школе, меня тут любят. Старший был за возвращение, ему интереснее Европа. Мы к этому моменту проели половину наших запасов, потому что я не работал и стипендии у меня не было. Был только грант от Конгресса. И большинством голосов мы решили на семейном совете, что должны вернуться в Россию. Младший сын долго протестовал. Он вернулся в свою школу и отказался читать по-русски. Говорил: я все равно вырасту, уеду в Америку. И до сих пор не любит читать. Конечно, он сейчас занимается, учится в МГИМО... Характер у него железный. А мы ничего, втянулись. Я опять вернулся к работе адвокатской, и многие даже не заметили, что меня не было полтора года.

— Какого рода дела вам даются легче, а какие — тяжелее?

— Для меня любимыми всегда были дела, связанные с защитой нематериальных благ. Вообще я к имуществу, к деньгам, к материальной составляющей нашей жизни отношусь достаточно спокойно — так меня родители приучили. Все, что я приобретал, все заработано своим трудом. Я с первого дня прихода в адвокатуру платил все налоги. Надо сказать, в адвокатуре примерно до 2002 года система налогообложения была иная. Раньше платили прогрессивный налог, и мы отдавали до 75 процентов своих доходов. Традиционно советская адвокатура была системой, в которой больше 300 рублей получать было нельзя. Хотя некоторые получали и тысячи — в конвертах... А когда я пришел, то свои доходы стал проводить через официальную бухгалтерию, и получалось, что у меня самая высокая зарплата в юридической консультации (всего там было 60 с лишним человек). На меня стали коситься: что это ты выпендриваешься, молодой?..

Кстати, у меня были клиенты, которые честно заработали миллионы. Одни из самых первых в 90-х годах бизнес завели, заработали деньги очень быстро. Стали дилерами автомобильных сетей. А что делать с деньгами — не знают. И были разные соблазны. Передо мной кучу денег вываливали: мол, возьми, ты хороший парень, с нами работаешь. Я говорю: за то, что хороший парень, деньги брать не могу. Я адвокат, мне достаточно гонорара. Честно говоря, устоять сложно. Спасибо родителям, они меня так воспитали, что я понимаю: с большими деньгами может и большое горе прийти. И еще: обязательно настанет момент, когда скажут — отрабатывай. Как говорил Остап Бендер, за каждый скормленный витамин я заставлю вас оказать мне множество мелких услуг.

— То есть материальными спорами вы заниматься не любите. Расскажите тогда про нематериальные...

— Я имею в виду споры, касающиеся вещей, которые очень сложно оцениваются. Например, защита чести и достоинства. А еще репутация, здоровье, жизнь — все это нематериальные блага. Я долгое время, лет 15, ими занимался. Разные дела были, начиная от защиты репутации семьи Льва Ландау и кончая вопросами защиты журналистов, которых обвиняли в посягательстве на эти самые честь и достоинство. На Западе в свое время такие процессы заканчивались миллионными взысканиями. И сегодня они пришли к тому, что публичный человек практически не может отстоять свое право на частную жизнь, хотя понятие «прайвеси» — право на частную жизнь — в Америке священно и незыблемо. Если вы появляетесь в кругу подружек или дружков в пьяном или непотребном виде и вас сфотографируют — суды не встанут на вашу сторону.

— А во сколько оценили репутацию семьи Ландау?

— Там не в деньгах суть. Кстати, очень интересное было дело. Оцените деликатность ситуации: с одной стороны — семья известного академика, с другой — журналисты, интересы которых я часто защищал. Достаточно только вспомнить дело «Коммерсанта», когда удалось вернуть 10 миллионов долларов — причем уже взысканные с ответчика! Конечно, против журналистов сложно вести процесс. Речь шла о приложении к одной очень уважаемой газете. Семья Ландау требовала опровергнуть публикацию, не соответствовавшую действительности. Дело касалось впрямую не самого Льва Давидовича, а его сына — Игоря Львовича и внучки Ольги Игоревны. Публикация — интригующая история о бриллиантах Ландау, за которые якобы муж Ольги Игоревны убил своего тестя. Конечно, Нобелевский лауреат, академик был достаточно состоятельным человеком, однако все-таки эта история мне показалась плодом воспаленного воображения. Самое интересное, что отец Ольги, якобы убитый ее мужем, все это время жил и работал в Швейцарии, просто не появлялся в России. А в газете было написано, что чуть ли не паяльником пытали, голову отрезали... Процесс шел полтора года. Почему семья решилась на суд? Дело в том, что Ольга тогда была беременна и жила на академической даче. Так вот, она не могла утром выходить из дома — соседи, уважаемые люди, академики, стоят вдоль забора и кричат: «Жена убийцы!», «Предъяви отца — нету?.. Точно — убили!» Я многому научился на этом процессе — против меня выступал известный адвокат, который уже умер. На одном из первых заседаний он пошел в атаку: это вы все сами организовали, чтобы раздавить газету... Но мы все-таки выиграли — последовало опровержение.

Вообще у меня была целая череда дел, связанных с защитой чести и достоинства. Степашин, Швыдкой... Даже один раз пришлось вступиться за честь Леониды Георгиевны Романовой — правда, косвенно, потому что Романовы обычно придерживались позиции: не отвечать и не судиться. Но пришлось все-таки разбираться в московском суде с одной организацией, которой она покровительствовала. Подробнее не буду рассказывать, но дело выиграли.

— Что было не так с Сергеем Степашиным?

— Он практически назвал вором одного бывшего губернатора в телепрограмме. Точнее, он выразился так: нечист на руку. В суде истец оперировал цитатой из словаря Даля: «нечист на руку» — значит вор. А меня судьба свела с очень интересным человеком, который заведует одной из кафедр на филологическом факультете МГУ, — он давал по многим делам экспертное заключение. И он нашел замечательную фразу из Грибоедова, в которой Репетилов рассказывает про своего друга Федора Толстого, который «в Камчатку сослан был, вернулся алеутом, и крепко на руку нечист; да умный человек не может быть не плутом». И эта фраза сыграла свою роль — суд согласился с нашими аргументами. Было еще интересное дело с депутатом одного из местных парламентов, который сгоряча пригрозил своему спикеру, что тот скоро ляжет на кладбище рядом с неким Ивановым, который был недавно убит. И этого депутата судили по уголовной статье — угроза убийством. Тот же замечательный профессор дал заключение, в котором привел, наверное, десятка полтора разных литературных фактов, что упоминание кладбища не означает угрозу убийством. В конце концов я сказал суду: «Ваша честь, ведь и вы когда-нибудь ляжете на кладбище рядом с Ивановым — мы все там будем...»

Или взять для примера дело, в котором поссорились теперь уже оба бывшие министры культуры Михаил Швыдкой и Александр Соколов — речь шла о фразе по поводу откатов на каждом этаже министерства. Уникальный случай, когда чиновники высокого уровня — руководитель федерального агентства и действующий министр схлестнулись в суде. А ужас в том, что мне, защищавшему Швыдкого, там пришлось столкнуться с другим моим учителем, Михаилом Бурмистровым, который представлял интересы Соколова. И я действовал приемами, которыми меня обучил наставник: получил заключения у экспертов в области лингвистики, а их, к сожалению, сегодня можно пересчитать по пальцам одной руки. И когда Бурмистров пришел к ним, они сказали: извините, но мы уже дали заключение Астахову... Надо отдать должное Михаилу Васильевичу, мы дело закончили миром, потому что без мирового соглашения отставка грозила обоим. Ни тот ни другой не хотели уступать: мы буквально по буквам согласовывали совместное заявление! Дескать, не извиняется, а объясняет, что он не это имел в виду, а совсем другое... С одной стороны у меня на телефоне был Швыдкой, с другой — Бурмистров, который был на связи с Соколовым. Это был очень сложный процесс. Компромисс — это либо когда каждому выгодно, либо когда невыгодно всем. В нашем случае это был второй вариант.

— Павел Алексеевич, у вас были разные этапы в жизни — тяжелая работа, переезды, поклонницы. Как вам удалось сохранить семью?

— Не хочется пугать людей, тем более что у меня сыновья растут, которые сейчас уже обзавелись подружками... Представляете реакцию влюбленного молодого человека, которому говорят, что семейная жизнь — это тяжелый труд, работа, и надо развивать в себе прежде всего терпение, взаимное уважение... Это же тоску наводит! И тем не менее основная задача каждого человека — найти свою половинку. Я абсолютно верю в эту теорию.

Конечно, кому-то не везет в жизни. Кто-то нашел, а потом в силу неких бытовых проблем, неурядиц вдруг принес в жертву семью, любовь, отношения. Я понимаю, что такое кризисы в семейной жизни. Мы их пережили не один, а может быть, десяток разных кризисов. Но если любовь была топливом вашего союза, то надо все время дрова подбрасывать в этот костерок. Только-то и всего...

В предыдущем номере

Уполномоченный при президенте РФ по правам ребенка Павел Астахов рассказал о том, как из пай-мальчика вырос разведчик, а из разведчика — преуспевающий адвокат, о терпком запахе больших денег, о «Властилине» и ее хозяйке, о предложении Дмитрия Медведева, от которого не было сил отказаться, а также о том, как бросить курить в семь лет. Читать >>

В следующем номере

Сын комиссара

Владимир Лукин — о своих комиссарских корнях, о Вацлаве Гавеле, которого продинамили с выпивкой, и о Горбачеве, который почему-то не стал арестовывать Ельцина, о том, как стать послом России в США, не имея на то агремана, а также о тех, кто, вырастив «Яблоко», ухитрился превратить его в яблоко раздора. Читать >>

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера