Архив   Авторы  

Максималист
Общество и наукаСпецпроект

Михаил Козырев — о дружбе с Алексеем Балабановым и о последнем прости, сказанном Джону Леннону, о том, что «Европе Плюс» хорошо, а для радио «Максимум» — смерть, об умении так отказать Юрию Айзеншпису чтобы при этом остаться в живых, а также про то, как Борис Абрамович Березовский помог с покупкой нового дивана










 

Эмемуары, скромно ведет свои авторские программы на двух «Дождях» — «Серебряном» и телевизионном — и изредка рассказывает о том, «как это было», покуривая ароматные сигары. А ведь совсем недавно он считался владыкой, законодателем и верховным судией российского музыкального радиоэфира. И если когда-нибудь в нашей стране будет написан честный учебник отечественной истории, то фамилию Козырев обязательно впишут в главку «Российская культура конца ХХ века».

— В детстве у вас наблюдались симптомы радиоболезни, Михаил?

— Боюсь, что да. Целыми днями сидел у папы на репетициях. У меня в зале Свердловской филармонии было свое место в шестом ряду. Все музыканты оркестра во фраках, и ты сияешь от счастья: среди них твой папа. Пытаешься изобразить знатока классической музыки. А дома был абсолютный культ скрипки. У папы было три инструмента, и два из них были обычными и ничем не примечательными, а одна скрипка — австрийского мастера, современника Страдивари, Гварнери и Амати. Это был суперский инструмент, к которому нельзя было прикасаться.

— Однако в музыканты вас не отдали...

— Папин аргумент в пользу того, чтобы мне не заниматься музыкой, был прост: «Достаточно одного несчастного человека в семье». Это был катастрофически тяжелый кусок хлеба. Он мечтал, чтобы я стал физиком или математиком. А затем было гениальное решение мамы насчет спецшколы, чтобы с первого класса учить английский. К тому же школа в этом смысле была уникальной. Там преподавали английский, например, «шанхайцы» — потомки белогвардейцев, которые эмигрировали после Гражданской, а потом сдуру вернулись. И осели на Урале: им запретили приближаться к Москве.

С третьего класса все обязаны были участвовать в конкурсе английской и американской песни. Сначала это были песни Дина Рида, Сонни и Шер или кантри-артистов, но классе в 8-м или 9-м я сподвиг одноклассников на то, чтобы исполнить песню «39» из репертуара группы Queen. Это, скажу я вам, была маленькая революция.

— Почему именно Свердловск стал колыбелью русского рока?

— Весь Свердловск был полон военными заводами, «почтовыми ящиками». С другой стороны, здесь всегда оседала та интеллигенция, которую либо туда эвакуировали, либо не пускали ближе к столицам. Думаю, что сочетание этих факторов во многом объясняет, почему в Свердловске на излете советского времени взорвалось такое количество невероятных культурных проектов.

В Свердловске творит Николай Коляда, там возникла потрясающая изобразительная школа: Брусиловский, Виталий Волович, оттуда родом Эрнст Неизвестный. Там родилось движение свердловского рок-клуба, откуда пошли «Наутилус Помпилиус», «Чайф», «Агата Кристи», «Апрельский марш», Настя Полева. Наконец, Алексей Балабанов. Лешу я знал с юности — родители наши работали на Свердловской киностудии. Одной из первых работ Леши был документальный фильм про музыкантов Настю Полеву и Егора Белкина. Назывался просто «Егор и Настя». Моя мама была в ту пору секретарем местного Союза кинематографистов. Картину на обсуждении подвергли жесткой критике. А она ее защитила. Уже на выходе из кинозала сказала Балабанову: «Леша, музыка ваша мне не нравится, но картину вы сняли прекрасную!»

— Когда начали помышлять о музыкальном радио?

— Был самый конец 1980-го. В 80-м ушли из жизни три великих артиста. В июле умер Владимир Семенович Высоцкий, в августе скончался Джо Дассен, а 8 декабря убили Джона Леннона. Всех троих мы дома слушали на приемнике «Ригонда» с виниловым проигрывателем. У нас были прекрасные пластинки Джо Дассена, изданные на «Мелодии», Владимир Семенович существовал на мягких, гнущихся голубых дисках из журнала «Кругозор». А с «Битлз» я познакомился, проигрывая толстую картонную открытку «С музыкальным приветом», которую мама привезла из командировки в Польшу. И на 45-й скорости сквозь страшный хрип глухо пробивались звуки битловской Girl.

В декабре в газете «Известия» был опубликован двухчастный некролог о Ленноне. Написал его всем известный Мэлор Стуруа, он всегда писал об Америке, причем вещи на удивление противоречивые. До этого печального события The Beatles у него были «буржуазным пластмассовым ансамблем, восхваляющим антикоммунистические ценности», а тут вдруг Леннон оказался «борцом за революцию и за свободу», а его «трагическая гибель всколыхнула весь прогнивший западный мир».

В декабре 80-го я впервые сделал то, чем потом мне пришлось заниматься всю жизнь. Я взял свой старый катушечный магнитофон, поставил на него бобину и прочитал текст Мэлора Стуруа с какими-то своими размышлениями, а также заметки про Высоцкого и Джо Дассена, надерганные из газетных статей. А между этими кусками я вставлял их песни. У меня получилось три радиопередачи.

Самое чудовищное, что я до сих пор не могу найти эти пленки.

— А тем временем?

— Тем временем жизнь шла своим чередом. Я окончил школу с золотой медалью и поступил в мед, чтобы не попасть в армию. Но на втором курсе сняли бронь, и я, что называется, загремел под фанфары. Демобилизовавшись, выиграл подряд две стажировки в Америку через систему студенческого обмена. Вначале я проходил практику в бруклинском госпитале ветеранов армии США. Опыт, надо сказать, был нехилый. В это время туда привозили первых оклемавшихся после «Бури в пустыне» солдат. Я насмотрелся там на психотравмы и впервые увидел, как выглядит СПИД. В СССР о нем еще мало кто слышал.

Вторая стажировка была в Лондоне, она давала возможность учиться в придворной школе медицины (Royal Hospital School of Medicine). Выбрал гематологию. Но через пару лет обнаружил рак крови у папы. Я воспринял произошедшее как предостережение свыше и забросил эту тему. Тем более что контактов во врачебной среде у меня было уже достаточно, чтобы лечить папу как следует.

А после института получил возможность учиться в Pomona College в пригороде Лос-Анджелеса. Меня всегда восхищала американская система образования. Тебя зачисляют на основании способностей и талантов, а затем говорят: «Так, а теперь подумаем, как ты будешь платить за свое образование». Если у тебя ни фига нет, тебе придумывают стипендию и работу сторожем в спортзале, куратором в библиотеке, газоны стричь… Я начал работать ассистентом на кафедре русского языка и литературы и ходил со студентами в кино, где показывали фильмы на русском языке. Ездил с ними в русские рестораны. Там и начался мой роман с радио.

У колледжа была собственная радиостанция KSPC, для которой я придумал программу под названием «Музыка большевистских детей и бабушек». Я им ставил «Браво», «Аквариум», «Чайф», «Наутилус» и отвечал на вопросы. Звонили мне только англоязычные. Приходилось отвечать на вопросы: почему Урал — это не Сибирь, сколько месяцев в году в Москве лежит снег, что такое коммунистическое воспитание и кто, на мой взгляд, лучше — Горбачев или Ельцин.

Естественно, я ничего не скрывал и честно признавался: «Да, я был комсомольцем». Я и сейчас по идее им остаюсь — меня никто из рядов ВЛКСМ никогда не исключал.

— Ну а с какой натуры вы срисовали «Наше Радио»?

— Я все станции делал по образу и подобию лос-анджелесской KROQ. Помню, как сидел в своей первой машине «Форд Темпо» бежевого цвета и крутил ручки настройки магнитолы. Обнаружил KROQ, и это была любовь с первого звука. Это было не просто радио. Это была система координат. Там диджеи никогда не говорили наигранно-бодро. Они обращались к слушателю как к равному. В их речах сквозило: «Чувак! Мы-то с тобой понимаем... Понятно, о чем речь. Что лишний раз объяснять? Мы-то с тобой одной крови…» KROQ был клубом единомышленников. Если ты видел у человека соответствующий стикер на бампере машины или надпись на футболке, это автоматически означало принадлежность к братству. Сколько станций я ни начинал с нуля — и «Максимум», и «Наше Радио», и «Ультру», — я всегда старался, чтобы ощущение от эфира возникало именно такое.

— Итак, вы вернулись из США…

— Я приехал лечить папу от рака. И понятия не имел, где поработать. Когда уезжал, самого понятия FM еще не существовало — то есть я мог на своей детской «Ригонде» крутить весь FM-диапазон и слышать одинаковый «белый шум». Но когда вернулся, уже можно было поймать «Европу Плюс», «М Радио», «101», «Радио 7». Я был поражен тем, насколько лидирующие станции звучали одинаково попсово. Причем дело даже не в музыке, которую они крутили. Просто у диджея интонация была такая: «Ну где же вы, девчонки, малинки-вечеринки, вы слушаете «хеппи-радио», оставайтесь с нами, и будет вам счастье!» Почему так произошло? Я думаю, в результате какого-то сбоя в матрице, когда французы учили создателей «Европы Плюс», как верстать эфир. Так сказать, трудности перевода. Это привело к тому, что Юра Аксюта фактически в одиночку создал институт диджейства в России, в котором мы пребываем до сих пор.

Именно поэтому, когда мы верстали «Максимум», решили: если есть главная станция, должна быть и модная станция. И вот мы ею стали.

— Как все произошло?

— В то время мой двоюродный брат Женя Абов работал коммерческим директором в газете «Московские новости». А главред «Московских новостей» Виктор Лошак вел переговоры с тремя американскими компаниями на тему запуска в России современной музыкальной станции. Боссы хотели, чтобы этим проектом занялся человек, который разбирался бы в радиоэфире и в то же время понимал что-то в российской жизни. Американец на это место категорически не годился. Женя предложил мне встретиться с Бертом Кляйманом и Питером Герви (он потом сделает канал СТС), которые претворяли идею в жизнь. И хотя мой опыт был связан со студенческим радио, моя кандидатура их устроила. Первую неделю я присматривался. Меня представили как человека, который должен открыть филиал станции в Екатеринбурге. Знаменитые ведущие — Рита Митрофанова, Саша Абрахимов — отнеслись ко мне покровительственно, как к стажеру. Я был паинькой, везде ходил, наблюдал, делал какие-то заметки. И однажды на собрании было объявлено: «Миша Козырев, которого вы уже хорошо знаете, на самом деле ваш новый начальник». У народа отвисли челюсти.

— И вас начали «подъедать»?

— На меня сразу обрушилось около десятка, как сказали бы сейчас, московских хипстеров — пафосных диджеев. Этот пафос быстро улетучился, поскольку я резко начал кадровые перемены. Концепцию определил так: если «Европа Плюс» — самое популярное радио, то мы будем делать самое модное. И таким образом отнимем у «Европы» часть аудитории. Мне пришлось буквально ломать людей, доказывая несовершенство их прежних концепций.

— Например?

— Сашу Абрахимова, который сделал абсолютно революционную форму новостного выпуска «Студия 15», пришлось убедить, что нужно выходить в эфир в определенные часы и минуты, а не когда у него созреет новость. Он надеялся застигнуть слушателя врасплох. Они, мол, «ждут новостей в начале часа, а я выйду через пять минут и расскажу что-то улетное». Хотя характер новостей на «Максимуме» остался прежним: мы никогда не дублировали информленты и не ориентировались на официальный новостной поток. Диджеям пришлось понять, что слушателя интересуют три вещи: информация, история, индивидуальность. Ты либо делишься тем, что чувствуешь, либо рассказываешь, что было с тобой вчера вечером или сегодня утром, либо то, как эта песня стала хитом.

В ту пору станция программировалась карточным способом. У каждой песни был свой «паспорт» — перфокарта, разрезанная пополам. Эта колода карт в коробочке стояла у музыкального директора. Он брал песню, вписывал ее в плей-лист и убирал карту в конец картотеки. Так бесконечное число раз. О том, что для этого существуют компьютерные программы, мы тогда еще не догадывались. Джинглы запускались с картриджей — это закольцованные кусочки магнитной пленки. Для их чтения использовались карт-машины. Песни порой запускались с аудиокассет... И ничего — хорошую музыку ничто не испортит!

— С машинами понятно. А с людьми?

— Я начал с того, что придумал шоу «Утренние жаворонки». Привел для программы Костю Михайлова, сына прекрасного артиста Александра Михайлова — того самого, что играет Кузякина в фильме «Любовь и голуби». Партнершей Кости стала Ольга Максимова, чуткая, остроумная, талантливая выпускница журфака МГУ. Для них это было невероятное приключение, поскольку утренних шоу как таковых у нас в стране еще не существовало, а самой яркой персоной в FM-диапазоне был тогда «мутное» Женни Шаден на «Европе Плюс». Субъект непонятного пола, который соблазнительным голосом вел эротические беседы в прямом эфире. Сейчас это кажется чудовищной безвкусицей…

Мы создали вереницу программ, в которых заблистали Саша Скляр, лидер «Ва-Банка» (программа «Учитесь плавать»), DJ Фонарь, Лешка Никитин, бас-гитарист «Ва-Банка», Тутта Ларссен. И, конечно, главной звездой взошла Рита Митрофанова, которую, увы, оказалось крайне тяжело контролировать. Это была страшная головная боль. С какой ноги Рита вставала, таким был и эфир. Но она всех покоряла своим невероятным, абсурдным чувством юмора, говоря, к примеру: «Летайте космолетами «Аэросмита» (некогда популярная группа Aerosmith. — ). Что ни представление песни — то готовый афоризм, мини-шоу. Я, конечно, влюбился в Риту без памяти. В профессиональном плане. Даже когда она стала звездой номер один на радио, она все не могла определиться, кем быть. Родители требовали, чтобы она стала юристом, поскольку окончила юрфак. А ее явно тянуло в индустрию развлечений.

— В эфире никогда все гладко не бывает. Случалось и вам хвататься за голову?

— Ну а как же без этого? На «Максимум» постоянно приезжали западные гастролеры типа Faith No More, Pet Shop Boys, Prodigy и давали интервью. У меня был эпизод, когда я единственный раз в жизни выгнал из эфира западного артиста. Это произошло с музыкантом Фалько, ныне покойным, — тем, что пел Amadeus, Amadeus, Rock Me, Amadeus! Помните? С самого начала я боялся, что все сорвется. Он должен был выступать в каком-то маленьком клубе за баснословный гонорар. Опоздал на интервью. Когда его доставили на станцию, оказалось, что Фалько в абсолютно невменяемом состоянии. А впереди эфир. Мы его посадили в маленькую переговорку с холодильником, диванчиком и стеклянным столиком, и он там начал отмокать. Я сказал его пресс-агенту: «Слушайте, я его не выпущу в эфир в таком состоянии». Тот мне отвечает: «Что вы, что вы, Фалько же суперпрофессионал! Как только дело доходит до включенного микрофона, он моментально собирается и превосходно дает интервью. Все пройдет по высшему классу, вот увидите». Я поддался на эти уговоры, тем более что микрофон в любой момент можно было выключить, если что-то пойдет не так. И вот прямой эфир. Начинаем беседу. Он с жестким австрийским акцентом говорит: «Итак, перед вами Фалько. Я приехал в Россию. Это знаменательное событие. Приходите на мой концерт». Ладно. Потом он спрашивает меня: «Как тебя зовут?» — «Миша». — «А, Миша. Прекрасно… ээ-э… Да, так как же тебя зовут?» — «Миша» — «А, Миша, Миша. Это замечательно… Как, значит, тебя зовут?» И так несколько раз подряд. Я говорю: «Так, Фалько, меня зовут Миша, а теперь ответьте, пожалуйста, на вопрос». Тут он видит, что у меня на шее висит шестиконечная звезда. И говорит: «О, Миша! Да ты еврей! И ты руководишь этим радио. О, неудивительно! Евреи всем в мире руководят!» Я жестом прошу Таню Бочарову выключить микрофон и вывести нас из эфира, и потом говорю ему: Get the fuck out! Now! (В очень мягком переводе: «Теперь потрудитесь выйти вон! Немедленно!» — ) Он не ожидал такого поворота и начал громко кричать, что мы еще пожалеем, что он звезда и устроит нам что-то. Я вызвал охранников, они его выволокли и выкинули за пределы станции. Вечером на концерте Фалько тоже был невменяем, пел под плюсовую фонограмму, исполнил песни три и попытался схватить за грудь проходящую официантку, после чего его тут же выкинули из клуба. Вот такая была неудачная гастроль у этого артиста. Пару лет спустя он погиб в автокатастрофе.

— А что конкуренты? Та же «Европа Плюс»?

— Юра Аксюта, руководивший этой станцией в «золотой период», очень сильно напрягся на фамилию Козырев и долгие годы относился ко мне со сдержанным раздражением. Мы были самыми наглыми его конкурентами. «Русского Радио» тогда еще не существовало. Аксюта нас опасался, хотя, на мой взгляд, абсолютно зря. Потому что маркетинговый принцип гласит: если ты хочешь быть актуальным и модным, ты не сможешь быть массовым. Впрочем, мы вели себя очень корректно. Правда, схлестывались с ним в ток-шоу, когда появились музыкальные телеканалы. Нас сводили вместе в поединке: вот одна позиция, вот другая позиция. Мы до сих пор в хороших отношениях.

— Что в те времена вкладывалось в понятие «быть модным»?

— Чтобы быть модным в середине 90-х, ты должен был слушать «Максимум», ходить в клуб «Титаник» и читать журнал «ОМ». Это были маркеры, условные знаки для понимания: «Брат, ты знаешь, о чем речь». При этом, каждый день спускаясь и поднимаясь в офис «Московских новостей», я попадал в толпу людей, которые о любых трендах вообще не имели понятия. У них была своя среда обитания. Они каждый день читали свежий выпуск газеты. Для них на стендах вывешивали печатные развороты, и там кипели нешуточные страсти. Шли тектонические перемены. А мы на пятом этаже того же здания креативили модную радиостанцию, которая не имела отношения к тем людям, которые создавали «Московские новости». Мы прекрасно понимали, что этих людей на свой корабль не захватим. Мы без них отправлялись в плавание. Мы были про другое.

— Как решались коммерческие вопросы на «Максимуме»?

— Моя должность называлась «программный директор». Там был еще гендиректор Руслан Терекбаев, мой главный начальник. Все, что связано с бизнесом, курировал он, а я — все, что связано с творческим продуктом. Я придумывал маркетинговые стратегии, как должна была звучать и выглядеть реклама, продвигающая станцию… На одной из первых встреч Терекбаев загадочно произнес: «Ты понимаешь, что тебе сейчас придется встречаться не только с артистами, но и с продюсерами?» Я спокойно пожал плечами: «Ну с продюсерами, так с продюсерами». На следующий день я встретился с легендарным Юрием Айзеншписом. Его все сильно боялись. За его плечами монументом стояла группа «Кино», которая уже почила в бозе. Но очевидно было, что «Кино» не смогло бы выйти на космический уровень популярности, если бы не Айзеншпис. И надо сказать, что для Цоя это был о-о-о-чень непростой, но абсолютно осмысленный и целенаправленный шаг — войти в альянс с человеком радикально из другого мира, из иной музыки, но со связями. Цой четко это увидел: сегодня нас слушают сотни, а если мы «подпишемся», нас будет слушать вся страна.

Так и произошло. Айзеншпис был солидным авторитетом, но парадокс заключался в том, что никого кроме Влада Сташевского или певца Никиты он после Цоя предложить не мог. А предлагал очень настойчиво... Я решился пойти с ним на встречу — все остальные обычно боялись.

— Вот прямо так?

— С ним реально страшно было встречаться. Он не любил сидеть в кафе, положив перед собой «Бенефон» — огромный мобильник из тех, что были тогда в фаворе. Первые сотовые телефоны в ту пору были статусной вещью. Если люди сидят и разговаривают, а рядом лежат вот эти две мутантные рации с приемниками — значит, это очень крутые люди… Так вот, он не приглашал тебя в кафе. Он приглашал в закрытый правительственный клуб, где-то на Тишинке, а потом он сидел с тобой в машине и говорил: «Ну что, ты торопишься? Ну ничего, ты сядь, сядь, сядь рядом со мной, сейчас я тебе пару песен просто покажу». И тебя подкупала степень его невероятной любви к своему артисту. Другим продюсерам ты мог сказать: «Старик, я тебе скажу как есть. Я понимаю, что это для тебя дорого, мы с тобой дружим. Но это — дерьмо. Извини, дорогой». Айзеншпису ты так сказать не мог, потому что он говорил об артисте как о своем родном сыне. Никто не наберется смелости сказать отцу, что его сын — посредственность. Так вот Айзеншпис просто сметал тебя с места накалом своей любви… Когда он понял, что со Сташевским меня не пробить, он мне показал певца Никиту. Если он давал тебе пластинку, он звонил на следующий день. Потом еще через день. И ты понимал, что должен пройти по краю. Объяснить, что это мы не поставим в эфир никогда, и, с другой стороны, не обидеть отцовских чувств.

Когда я сказал маме, что иду руководить радиостанцией, первая ее реакция была: «Миша, но к тебе же будут приходить все эти Алибасовы и Айзеншписы. Тебя убьют!» — «Мама, не говори ерунды!» — «Миша! Ты еще у себя в Америке находишься! Здесь за музыку убивают людей!» Я помнил еще не затихшую историю с Тальковым, и эта мысль засела в памяти. Ты, с одной стороны, должен был с Айзеншписом договориться, а с другой — отказать, и чтобы тебя не убили. Всем было понятно, кто он. Я не хочу плохо говорить об ушедшем человеке. Но то, что он с определенными людьми был вот так вот завязан… Достаточно было одного телефонного звонка, чтобы с тобой сделали то же, что с Отаром Кушанашвили, которого побили и остригли налысо.

— Но вам, похоже, повезло.

— Он впаривал мне Влада Сташевского, но я сразу сказал: «Это невозможно. Мы не можем разрушить то, что строим, а именем этого артиста мы все разрушим. Я говорю вам это, Юрий Шмильевич, никоим образом не из неуважения или тупого принципа. Ваших питомцев, группу «Кино», мы крутим как одну из основополагающих групп. Если вы создадите какой-то проект, который по формату подойдет, мы с радостью его поставим». Ни одного слова из серии «ты об этом пожалеешь» или «ты не понимаешь, с кем ты разговариваешь, мальчик!» я от него не слышал. Либо обоснованность моей позиции заставила его не применять подобных аргументов. Либо время таких способов убеждения уже сходило на нет. Второй раз я увиделся с Айзеншписом, когда он представил мне певца Никиту. Он посадил меня в свою машину, мучил его песнями часа два, пока мы катались по городу, и пытался получить ответ, почему, например, Кристина Орбакайте и Дима Маликов могут крутиться в нашем эфире, а Никита — нет. Айзеншпис обладал громадным упорством и талантом убеждения. Мне пришлось несколько раз, в том числе по телефону, объяснять ему тонкие вкусовые нюансы. Это было для него болезненно: ведь он-то полагал, что делает модный проект. И рассчитывал, что вся модная, продвинутая молодежь на этого Никиту пойдет. Но не случилось. В общем, для меня все обошлось благополучно. В той сфере, где мы работали, все вообще происходило куда тише и невиннее, чем на территории русского попса. Вокруг царил какой-то кошмар. «Руки Вверх», Женя Кемеровский, «Белый Орел». Зато у нас были «Мумий Тролль», «Агата Кристи», «Ногу Свело», «Мегаполис» — вот эта волна.

— Почему возник конфликт внутри станции, если все было так невинно? У вас в книжке «Мой Rock-n-Roll» это описано так: «У вас есть 15 минут на сборы, а потом вас выведут».

— Это американский параноидальный стиль расставания с людьми, помноженный на внутренний конфликт, который возник между мной и гендиректором. Причина конфликта, по-моему, проста. Я быстро вырос в деятеля, который не стеснялся ходить на интервью, который запустил проект «Сумерки» на НТВ вместе с Леонидом Парфеновым. Проблема Руслана Терекбаева заключалась в том, что главным-то был он, а кругом мелькаю я. Это начало его сильно нервировать. Он дал мне понять, что я якобы злоупотребляю служебным положением.

— А по части формата разногласий не было?

— Были, но не с Русланом, а с американцами, нашими владельцами. Они ставили мне в вину, что станция в определенный момент прекратила свой рост. То же самое случилось потом и с «Нашим Радио». Оно давно вышло на тот уровень, на котором сейчас и стоит. С нами работал иностранный консультант, он курировал радиобизнес и обучил меня многим вещам. Но он, например, всегда был уверен в том, что Брюс Спрингстин — самый крутой западный артист. И объяснить ему, что в этой стране Depeche Mode любят больше, чем Спрингстина, было невозможно. Я настаивал на таких именах, как Бьорк, Тори Амос, Pet Shop Boys. Для него же авторитетами были Джон Бон Джови, Селин Дион, Брюс Спрингстин. Моя позиция с самого начала заключалась в том, что если радио «Максимум» желает стать модным, то мы никогда не станем массовой станцией. А он считал, что, ориентируясь на эту качественную аудиторию, мы отталкиваем большую массу людей. Потому что вокруг станции возникла слишком эксклюзивная аура. В итоге претензии Руслана и учредителей, будучи абсолютно разными по сути, сошлись в одной точке. Это и привело к моему увольнению. Меня поставили перед фактом. Практически все звезды «Максимума» — Рита Митрофанова, Костя Михайлов, Саша Скляр, Володя Фонарев, Саша Нуждин, Тутта Ларссен — верили в меня; мы составляли единую команду. Учредители дико боялись, что, уходя, я брошу клич: «Идите за мной!» Либо совершу другой непорядочный поступок.

— Не было соблазна кого-то увести?

—Я уходил в никуда, в пустоту. Что я мог сказать? А ну-ка бросайте всю работу вместе со мной и уходите? Куда? Станций было с гулькин нос. Как я мог это сделать? И вообще — ощутить себя безработным неприятно. После ухода с «Максимума» я уже не мог слушать эту станцию. Поссориться с родным ребенком — это чудовищная боль.

Я поклялся, что не вернусь больше в это помещение. Разве что если сумею купить эту станцию. Или если ее в этих стенах уже не будет. Так и произошло. Руслан Терекбаев ушел, создал целую сеть радиостанций для Дерипаски, американцы продали свою долю, «Московские новости» оттуда съехали, да и здание это снесли. Теперь там только фасад в виде гигантского рекламного щита, а за ним — пустота...

После «Максимума» я встал на перепутье. Получил несколько предложений. Одно с миллионерами — создателями «Русского Радио» Сережей Архиповым и Сережей Кожевниковым. Предложили возглавить одну из их новых станций. Я не захотел. Много разговаривал с Борисом Зосимовым, который стартовал MTV в России. Я не пошел работать на легендарный телеканал по простой причине: мы разошлись с ним в видении формата. Это был разговор со списками песен в руках. То есть он мне говорил: «Ну как же, вот «Иванушки International». Как без них сейчас с молодежью общаться? Это должна быть форматообразующая группа». А я ему говорил: «А вот Tequilajazzz. Невероятно талантливый коллектив». А потом еще появилась подающая надежды артистка Лена Зосимова... Не найдя общий язык с владельцем, какой смысл наниматься на работу?

— И тут… Зловещая пауза… Появляется Борис Абрамович Березовский.

— Мне позвонил его соратник Владимир Воронов, позвал на встречу и сообщил: «Вами интересуется Борис Абрамович Березовский, вы наверняка знаете, кто это…» А надо сказать, что весной 1998 года, когда все это происходило, образ Березовского еще не был демоническим. Это произошло позже. Тогда всем было понятно, что у руля страны стоят Борис Николаевич Ельцин и несколько олигархов. Все знали имена Березовского, Гусинского, Чубайса. О Потанине, Прохорове, об Абрамовиче и Ходорковском тогда говорили как об «игроках второго дивизиона». Блистали две фигуры, два владельца медиаимперий, от которых исходило сияние: Березовский и Гусинский.

«Так вот, — говорит мне Воронов, — сотрудничеством с тобой интересуются Березовский и, с другой стороны, Руперт Мердок». Ничего себе, думаю я. Руперт Мердок, владелец News Corporation, вершина мировой медиапирамиды. Сказано было так: «Они решили объединить капиталы и создать медиаимперию в России. И нам нужен человек, который будет развивать радио. С нуля! Частоты мы пробьем». В общем, без вариантов: надо соглашаться. Это было невероятно круто. Но я начал набивать цену: «Хочу встретиться с первыми лицами, чтобы от них услышать, что мне предлагают». Был абсолютно уверен, что к «самим» меня не пустят. Но Воронов на удивление легко согласился: «Хорошо, я это устрою».

— Устроил?

— Произошло все, когда я выбирал какой-то диванчик в мебельном магазине. У меня с собой был только пейджер. Я выбирал диван, а продавщица ворчала: «Нет у нас с такой расцветкой, извините. А которые есть — они другой формы». Диалог не клеился. В это время на пейджер приходит сообщение: «Срочно позвоните в офис Березовского». И номер телефона. Я в замешательстве. Спрашиваю барышню: «У вас нет городского телефона? На секунду!» Она разводит руками — типа, «ну совсем обнаглели». Достает откуда-то телефон, ставит передо мной и складывает руки на груди. Я набираю номер: «Здравствуйте, я Михаил Козырев, мне только что пришло сообщение: срочно связаться с Березовским». Пауза. «Здравствуйте, Борис Абрамович. Меня зовут Миша». И в ответ: «Мишенька, Мишенька! Я знаю, что вы хотели встретиться. Очень интересно, очень интересно! Я вам на все вопросы, безусловно, отвечу. А вы можете через полчаса быть у меня? Минут через сорок? Давайте я вас сейчас переключу на секретаря. Пожалуйста, не опаздывайте». — «Хорошо, Борис Абрамович. До встречи».

Кладу трубку и замечаю краем глаза: все стоят, весь персонал магазина застыл в охотничьей стойке. Продавщица приподнялась со стула и торжественно шлепнула передо мной толстенный каталог диванов: «У нас есть что вам предложить...»

…Встреча была в Доме приемов рядом с Павелецким вокзалом. Березовский принимал людей в похожей на коридор комнате за длиннющим столом. А рядом был бар. Там всем бесплатно наливали. И если ты заходишь, то видишь, что рядом сидят Сагалаев, Любимов, боссы ОРТ… Там же в первый раз я встретился с Борисом Немцовым. Рядом сидел Андрей Васильев, главный редактор «Коммерсанта». То есть яблоку негде было упасть. Сплошные медиагуру. Понятно, что если приезжал кто-то типа Чубайса или Волошина, он проходил без очереди. А прочие дожидались.

И вот меня позвали. Захожу. Борис Абрамович — это человек, вокруг которого воздух никогда не стоит неподвижно. Вокруг него клокочут энергетические вихри. И тебя постоянно уносит в эпицентр этого торнадо. И вот он говорит мне: «Я слушаю вас, Мишенька, что вы хотели спросить?»

«Борис Абрамович, вы меня нанимаете, чтобы я придумывал радиостанции. Я предлагаю вам варианты формата, мы сходимся на одном, после чего вы даете мне полный карт-бланш. Он говорит: «Хорошо, не вопрос. Мне очень нравятся такие правила». Гну свою линию дальше: «Второе и гораздо более важное. Музыка и молодежное радио — это то, что я умею делать. Давайте вот сейчас, на берегу, договоримся, что я не делаю политических СМИ. Политика остается за бортом». Он: «Так, так, так, интересно. Это что вы имеете в виду?» — «Я имею в виду, что мы будем играть музыку и давать новости. Но не будем делать политических кампаний и таким образом влиять на молодежь. Мы делаем music radio, и я думаю, что смогу построить станцию, которая принесет вам деньги». — «Мишенька, дорогой, посмотрите на меня. Ну вы же умный человек. Неужели вы думаете, что сегодня хоть какое-нибудь средство массовой информации может быть неполитическим? Ведь само существование СМИ — это уже политика. Имеет значение, какую музыку мы играем, как мы преподносим новости. А что вы конкретно имеете в виду?» — «Я имею в виду, что, если вы затеваете выборы, двигаете какого-то политика или ведете политическую кампанию, нас это не касается. Единственное, что могу вам обещать: мы никогда не ругаем учредителей. Это вопрос этики».

Вот такой разговор у нас продолжается 40 минут. И я хорошо понимаю, какие люди сидят за дверью. В конце концов он говорит: «Хорошо, давайте попробуем сыграть по вашим правилам». Короче, мы ударили по рукам…

— И что, неужели ни в какие интриги не вляпались? Зная кипучую натуру Борис Абрамыча…

— Бог миловал. Надо отдать Березовскому должное — он никогда не нарушил эту договоренность. Но я был участником креативных штурмов Березовского, когда в конце 90-х нужно было любой ценой вытаскивать рейтинг Ельцина. Над этим работал как раз Борис Абрамович. Бренд избирательного блока «Медведь» придумали на совещании, на котором присутствовал и я. Кроме Березовского, был Бадри Патаркацишвили, Андрей Васильев, Орлуша…

— Тот самый поэт Орлуша?

— Да, он же великий креативщик и пиарщик. Там была и Ксения Пономарева с ОРТ. Эти совещания проходили даже в ЦКБ, когда Березовский на время слег. Блок «Медведь» — предтеча «Единой России» — был создан на одной из этих посиделок. При мне шел поиск кандидатур: какие три человека должны его возглавить. А потом мы были с Березовским в Нью-Йорке и купили там гигантского медведя в магазине игрушек. Он должен был олицетворять и символ, и логотип. Привезли его в Россию. Жаль, я не помню, чья именно это была идея, — что символом станет не заяц, не волк, а именно медведь.

Фото Николая Галкина, Алексея Дитякина, Андрея Замахина, Владимира Новикова, Анатолия Ломохова/Fotobank.ru, Анны Салынской/Fotobank.ru, radio-maximum.chat.ru, Михаила Фомичева/ИТАР-ТАСС, kinopoisk.ru, из личного архива Михаила Козырева

Продолжение следует.

Досье

Михаил Натанович Козырев

  • Родился 5 августа 1967 года в Свердловске (ныне — Екатеринбург).
  • В 1992 году окончил лечебно-профилактический факультет Свердловского государственного медицинского института.
  • В 1992—1994 годах учился в Pomona College в Калифорнии (США), где на студенческой радиостанции KSPC в 1992-м выпустил свою первую радиопрограмму.
  • В 1994 году дебютировал в московском радиобизнесе в качестве программного директора Радио MAXIMUM. Автор идеи рок-фестиваля MAXIDROM.
  • В 1998 году приглашен Борисом Березовским и медиамагнатом Рупертом Мердоком на должность генерального продюсера компании LNC (впоследствии News Media Radio Group) и новой радиостанции «Наше Радио».
  • В 1999 году организовал рок-фестиваль «Нашествие».
  • В 2000 году основал станцию ULTRA, в 2004-м — радио Best FM. Был организатором радиомарафона «Все в наших руках», телемарафона «SOSтрадание», ведущим «Чартовой дюжины» — еженедельного хит-парада «Нашего Радио».
  • Сыграл роль директора радиостанции в комедийном спектакле «День радио» (2001) в театре «Квартет И», а также в фильмах «День выборов» (2007) и «День радио» (2008). С 2006 года ведет с Феклой Толстой передачу «Мишанина» на радиостанции «Серебряный дождь».
  • В 2007 году выпустил трехтомник мемуаров «Мой Rock-n-Roll», где рассказал о радийном и шоу-бизнесе.
  • В 2008-м назначен генпродюсером Первого альтернативного музыкального телеканала A-One. С 2010-го — продюсер ночного эфира телеканала «Дождь».
  • Лауреат Национальной премии Попова, премий «Медиа-Менеджер России», «Овация», «Триумф», «Знак качества» и ТЭФИ.

В следующем номере

Максималист

Михаил Козырев — о том, за что он не любит русский шансон и некоторых шансонье, о бодигарде, которого с ним великодушно делил Виктор Черномырдин, о гвардейцах Березовского, мушкетерах Руперта Мердока, рукопожатии Иосифа Бродского, а также о предательстве, предателях и музыке, которая не предаст никогда.

Добавить в:  Memori  |  BobrDobr  |  Mister Wong  |  MoeMesto  |  Del.Icio.Us  |  Google Bookmarks  |  News2.ru  |  NewsLand.ru

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования NOMOBILE.RU Семь Дней НТВ+ НТВ НТВ-Кино City-FM

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера